Неточные совпадения
— Оченно
бы это хорошо было, Марко Данилыч, — обрадовалась Дарья Сергевна. — Тогда
бы настоящая у вас служба была. Все
бы нашего согласу благодарны вам остались. Можно
бы старицу позвать да хоть одну белицу для пения… Старица-то
бы в соборную мантию облеклась, белица-то демеством
бы Пасху пропела… Как
бы это хорошо было! Настоящий
бы праздник тогда!.. Вот и Дунюшка подросла, а заправской Божьей службы
еще и не слыхивала, а тут поглядела
бы, хорошохонько помолилась
бы. Послушала
бы певицу…
— Так я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась
бы принять дорогую гостейку. Только вот что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях
еще теснее, да и не понравится вам — не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья не покажется.
— По воскресеньям
бы часы только стояла, а к утрене ходила
бы разве только на большие праздники — а то ее отнюдь не неволить: ребенок
еще, — молвил Марко Данилыч.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него
еще молода, про женихов ей рано и думать, да если
бы была и постарше, так он
бы ее за дворянина не выдал, а только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
— Все едино! Известно, им все едино, ихни же солдаты крайни пароходы обкрадывают… Трех рабочих
еще туда поставь, караул
бы был бессменный: день и ночь караулили
бы.
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало
бы еще, так вы
бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего… И рад
бы что дать, да нечего, родной… При случае встретились
бы где, угостил
бы я тебя и деньжонок аль чего-нибудь
еще дал
бы… Мне
бы только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу… Не оставь, Василий Фадеич, Христом Богом прошу тебя.
— Знать-то знает… как не знать… Только, право, не придумаю, как
бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он,
еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый — языком только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя первым к нему лезть?
— Дурни!.. Хоть
бы и вовсе заборов не было, и задатков ежели
бы вы не взяли, все же сходнее сбежать. Ярманке
еще целый месяц стоять — плохо-плохо четвертную заработаешь, а без пачпорта-то тебя водяной в острог засадит да по этапу оттуда. Разве к зи́ме до домов-то доплететесь… Плюнуть
бы вам, братцы слепые!.. Эй, помя́нете мое слово!..
Рыбные промышленники, судохозяева и всякого другого рода хозяева с большой охотой нанимают слепых: и берут они дешевле, и обсчитывать их сподручней, и своим судом можно с ними расправиться, хоть
бы даже и посечь, коли до того доведется. Кому без глаз-то пойдет он жалобиться?
Еще вдосталь накланяется, только, батюшки, отпустите. Марко Данилыч слепыми не брезговал — у него и на ловлях, и на баржах завсегда их вдоволь бывало… Потому, выгодно.
—
Еще не знаю, — мрачно отвечал ему Смолокуров. — Гости к нам будут, да
еще мне съездить надо кое-куда… Ненадолго, а надобно съездить… Хотелось
бы повеселить мою баловницу, — прибавил Марко Данилыч после короткого молчанья, — да не знай, удосужусь ли.
Все
бы, кажется, было приспособлено к потребностям торговцев, обо всем подумали, ни о чем не забыли, но, к изумленью строителя, купцы в Главный дом не пошли, а облюбовали себе трактиры, памятуя пословицу, что
еще у Старого Макарья на Желтых Песках сложилась: «Съездить к Макарью — два дела сделать: поторговать да покуликать».
— Не будет ли вкуснее московска селянка из стерлядок? — ласковым взором всех обводя, молвил Веденеев. — Майонез
бы еще из судака…
Кого
бы мне теперь обработать, пока
еще не пошли в огласку петербургские новости?..»
— Хозяйку
бы ему добрую, говорят наши рыбники, — молвил, глядя в сторону, Марко Данилыч. — Да тестя
бы разумного, чтобы было кому научить молодого вьюношу, да чтобы он не давал ему всего капитала в тюленя́ садить… Налей-ка чашечку
еще, Зиновий Алексеич.
— Незáдолго до нашего отъезда был он в Вольском, три дня у меня выгостил, — сказал Доронин. — Ну, и кучился тогда, не подыщу ль ему на ярманке покупателя, а ежель приищу, зáпродал
бы товар-от… Теперь пишет, спрашивает, не нашел ли покупщика… А где мне сыскать?.. Мое дело по рыбной части слепое, а ты
еще вот заверяешь, что тюлень-от и вовсе без продажи останется.
Еще бабушка на мельнице с самых пеленок внушала им, что нет на свете ничего хуже притворства и что всяка ложь, как
бы ничтожна она ни была, есть чадо диавола и кто смолоду лжет, тот во все грехи потом вступит и впадет на том свете в вечную пагубу.
— Микитушка! — радостно вскликнула Татьяна Андревна. — Родной ты мой!.. Да как же ты вырос, голубчик, каким молодцом стал!.. Я ведь тебя
еще махоньким видала, вот этаким, — прибавила она, подняв руку над полом не больше аршина. — Ни за что
бы не узнать!.. Ах ты, Микитушка, Микитушка!
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора
бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены
еще не было. Сами видели вчерась, какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем
бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— Насилу ноги унесла мать Таифа, — ответил Петр Степаныч. — Так с кулаками и лезет на нее. Маленько
бы еще, искровенил
бы, кажется.
И Ровнедь минули, и Щербинскую гору, что так недавно
еще красовалась вековыми дубовыми рощами, попавшими под топор промышленника, либо расхищенными людом, охочим до чужого добра. Река заворотила вправо; высокий, чернеющий чапыжником нагорный берег как
бы исполинской подковой огибал реку и темной полосой отражался на ее зеркальной поверхности. Солнце
еще не село, но уж потонуло в тучах пыли, громадными клубами носившейся над ярманкой. В воздухе засвежело; Татьяна Андревна и девицы приукутались.
А вон зачали
еще толковать, чтоб и яму порушить, должника неисправного в тюрьму
бы не сажать!
— Оно, пожалуй
бы, что и так, Марко Данилыч, — отозвался Доронин. — Только уж это не больно ли жестоко будет? Легко сказать, в кабалу! Да
еще жен и детей!
— Ничего, дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса такого не будет. Главное дело охота… Вот
бы теперь, мы сидим здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в своей компании, и семейства наши при нас — тихо, приятно всем… Чего же
еще?
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог
бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после
бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда
бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
— Чего
бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели
бы еще черница сбежала али канонница, ну так
еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
Сильно хотелось ему
еще гуще ему туманá подпустить, дела
бы не затягивал, скорей
бы решал с ним, не дожидаясь вестей из Царицына.
— Как же мне быть? — молвил Корней, вынимая письмо. — Мне
бы надо было
еще словечка два приписать хозяину.
Когда в Царицыне Меркулов писал письма, он, от бессонной ночи и душевного волненья, написавши адрес Веденеева: «На Гребновскую пристань», бессознательно поставил его и на письме к Зиновью Алексеичу. Из этого путаница вышла. Хорошо
еще, что Веденеев был у Макарья, а то
бы письмо к Доронину так и завалялось в почтовой конторе.
Так ли
бы еще надо было обойтись тогда с этим злым, с этим обманщиком?» Ничего не видя, ничего не слыша, сидела Дуня; у ней на душе своя заботная дума была, своя горькая кручина.
Трижды, со щеки на щеку, расцеловался с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел старик был и радошен. Ни с того ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а посматривая, как он и Наташа друг на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал на разуме: «Чего
еще тянуть-то? По рукам
бы — и дело с концом».
Значит, я
еще не умер, а то
бы стоял теперь на Страшном суде…
— Можно
бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе
еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина, что в ином месте ни за какие деньги такой не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
Перейдя мост, Меркулов прямо пошел к номерам Ермолаева, но и тут все
еще смотрел по сторонам, только
бы чем время скоротать.
— Чего
бы еще-то спросить? — обратился Морковников к задумавшемуся Никите Федорычу.
Заря
еще не занималась, но небосклон становился светлее… Чу!.. Кто-то по грязи шлепает… Вглядывается Флор Гаврилов — ровно
бы хозяин… Вот кто-то, медленно и тяжело ступая, пробирается вдоль стенки… Подошел под фонарь… Тут узнал Флор Гаврилов Дмитрия Петровича… «Он!.. зато весь в грязи… Никогда такого за ним не водилось!.. Шибко, значит, загулял!.. Деньги-то целы ли?.. Сам-от здоров ли?»
— Да ведь я два раза там был, записку оставил, — сказал Меркулов. — Наказывал коридорному, как только воротится Зиновий Алексеич, тотчас
бы подал ему записку.
Еще на чай дал ему.
Парень он, кажется, простой, нетертый, в переделах, видится,
еще не бывал, кажись
бы, можно его обойти…
Нашел, наконец, Морковников такое мыло, что задумал варить. Но русский мыловар из одного маленького городка не был разговорчив. Сколько ни расспрашивал его Морковников, как идет у него на заводе варка, ничего не узнал от него.
Еще походил Василий Петрович по мыльным рядам, но, нигде не добившись толка, стал на месте и начал раздумывать, куда
бы теперь идти, что
бы теперь делать, пока не проснется Никита Федорыч.
— Потому и прошу, — ответил Морковников. — А тебе
еще на три дня вздумалось откладывать. Ну как в три-то дня до трех рублей добежит?.. Тогда уж мне больно накладно будет, Никита Федорыч. Я был в надежде на твое слово… Больше всякого векселя верю ему. Так уж и ты не обидь меня. Всего
бы лучше сейчас же по рукам из двух рублей сорока… Условийцо
бы написали, маклерская отсель недалече, и было б у нас с тобой дело в шляпе…
До тех пор
еще не подумал он, у кого
бы ему пристать в Комарове…
А если
бы еще при моей жизни-то, под моей-то рукой начала
бы ты править обителью!..
Хоть
бы разок
еще на него взглянуть!..
— Истомился по тебе я, Фленушка, — со слезами в голосе заговорил Петр Степаныч. — А как услышал, что и ты зачала тосковать, да к тому
еще прихварывать, таково мне кручинно стало, что не мог я стерпеть — наспех собрался, лишь
бы глазком взглянуть на тебя.
Почти весь город обошел Петр Степаныч, а повстречал либо пять, либо шесть человек. И каждый встречный с удивленьем останавливался, с любопытством глядел на незнакомого человека и потом
еще долго смотрел ему вслед, узнать
бы, куда и к кому держит он путь. Тоска напала на Самоквасова, и сильно он обрадовался, когда на всполье, у казенных, давным-давно запустелых соляных анбаров, охраняемых, однако, приличною стражей из инвалидной команды, увидал он Феклиста Митрича. Тотчас к нему подошел.
Мне
бы только очувствовался он, молод ведь
еще, может статься, маленько погодя и образуется…
Сбираясь домой, зашла она к Марку Данилычу
еще разок покланяться, не оставил
бы их обитель милостями при грозивших бедах и напастях.
— Где же вам помнить, матушка, — весело, радушно и почтительно говорил Марко Данилыч. — Вас и на свете тогда
еще не было… Сам-от я невеличек
еще был, как на волю-то мы выходили, а вот уж какой старый стал… Дарья Сергевна, да что же это вы, сударыня, сложа руки стоите?.. Что дорогую гостью не потчуете? Чайку
бы, что ли, собрали!
Иванушку взял в дети, обучил его грамоте, стал и к старым книгам его приохачивать. Хотелось Герасиму, чтоб из племянника вышел толковый, знающий старинщик, и был
бы он ему в торговле за правую руку. Мальчик был острый, умен, речист, память на редкость. Сытей хлеба стали ему книги;
еще семнадцати лет не минуло Иванушке, а он уж был таким сильным начетчиком, что, ежели кто не гораздо боек в Писании, — лучше с ним и не связывайся, в пух и прах такого загоняет малец.
— Мошенник, что ли, я какой? Ты
бы еще сказал, что деньги подделываю… Кажись
бы, я не заслужил таких попреков. Меня, слава Богу, люди знают, и никто ни в каком облыжном деле не примечал… А ты что сказал? А?..