Неточные совпадения
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. — Не так, сударыня моя, не так… Что про это писано?.. А?.. Не знаешь? Слушай-ка, что: «Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его — не умрет, но здравее будет, ты бо, бия его по телу, душу его избавляешь от смерти; дщерь ли имаши — положи на ню грозу свою и соблюдеши ю от телесных,
да не свою волю приемши, в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня моя, так-то, Дарья Сергевна.
— Нет, мать моя! — возразила Анисья Терентьевна. —
Послушала бы ты, что в людях-то говорят про твое обученье
да про то, как учишь ты свою ученицу… Уши вянут, сударыня. Вот что.
— Оченно бы это хорошо было, Марко Данилыч, — обрадовалась Дарья Сергевна. — Тогда бы настоящая у вас служба была. Все бы нашего согласу благодарны вам остались. Можно бы старицу позвать
да хоть одну белицу для пения… Старица-то бы в соборную мантию облеклась, белица-то демеством бы Пасху пропела… Как бы это хорошо было! Настоящий бы праздник тогда!.. Вот и Дунюшка подросла, а заправской Божьей службы еще и не слыхивала, а тут поглядела бы, хорошохонько помолилась бы.
Послушала бы певицу…
— Говорю им, обождите немножко, вот, мол, хозяин подъедет, без хозяина, говорю, я не могу вам расчетов дать,
да и денег при мне столько не имеется, чтобы всех ублаготворить… И
слушать не хотят-с… Вечор даже бунта чуть не подняли, насилу улестил их, чтобы хоть до сегодняшнего-то дня обождали.
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю, почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным домом раз пяток гуляли, музыку там
слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую, в мечеть не попали, женский пол, видишь, туда не пущают,
да и смотреть-то нечего там, одни голы стены… В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели, по Волге катались.
— Ох, чадо, чадо! Что мне с тобой делать-то? — вздохнул беглый поп, покачивая головой и умильно глядя на Федора Меркулыча. — Началить тебя — не
послушаешь, усовестить — ухом не поведешь, от Писания святых отец сказать тебе —
слушать не захочешь, плюнешь
да прочь пойдешь… Что мне с тобой делать-то, старче Божий?
—
Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе чего? Так ты, друг любезный, не всякого
слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать
да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
—
Слушай, давай ты нам ракову похлебку
да пироги подовые с рыбой… Имеется?
Поужинали и бутылочку с белой головкой роспили
да мадеры две бутылки. Разговорился словоохотливый Морковников, хоть Меркулов почти вовсе не
слушал его. Только и было у него на уме: «Не воротился ли Веденеев,
да как-то завтра Бог приведет с невестой встретиться,
да еще какие цены на тюленя́ означатся?» То и дело поглядывал он на дверь. «Авось Митенька не подойдет ли», — думал он. Оттого и редко отвечал он на докучные вопросы Морковникова.
— А ты
слушай, что дальше-то со мной было, — продолжал Дмитрий Петрович. — Поехал я домой — хвать, на мосту рогатки, разводят, значит… Пешком было хотел идти — не пускают. «Один, говорят, плашкот уж совсем выведен». Нечего делать, я на перевоз… Насилу докликался князей, пошел к лодке, поскользнулся
да по глине, что по масленичной горе, до самой воды прокатился… Оттого и хорош стал, оттого тебя и перепачкал. А знаешь ли что, Никита Сокровенный?..
— Завтра скажу, а еще лучше — послезавтра, — волнуясь, говорил Веденеев. — А теперь вот что —
слушай: не пособишь — петлю на шею, удавлюсь!..
Да!..
—
Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли то дело?» — сказала ты…
Да, точно, не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты правду молвила, но…
слушай, а ты
слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти. Не чаяла, чтобы таким словом ты меня попрекнула…
— Господь пречистыми устами своими повелел верным иметь не только чистоту голубину, но и мудрость змеину, — сказала на то Манефа. — Ну и пусть их, наши рекомые столпы правоверия, носят мудрость змеину — то на пользу христианства…
Да сами-то змиями-губителями зачем делаются?.. Пребывали бы в незлобии и чистоте голубиной… Так нет!.. Вникни, друг, в слова мои, мудрость в них. Не моя мудрость, а Господня и отец святых завещание. Ими заповеданное слово говорю тебе. Не мне верь, святых отцов
послушай.
— Самому мне, матушка, так хотелось сделать,
да что ж я могу? — сказал Самоквасов. — Дядя никаких моих слов не принимает. Одно себе заладил: «Не дам ни гроша» — и не внимает ничьим советам, ничьих разговоров не
слушает…
—
Слушаем, сударь,
слушаем. Лишнего слова от нас и после зимы не проскочит, — молвил Феклист. —
Да не пора ли гостю и за стол?.. Федоровна! Готово ли все у тебя?
Так веселятся в городке, окруженном скитами. Тот же дух в нем царит, что и в обителях, те же нравы, те же преданья, те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и по соседству с тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней порой чуть не каждый день бывают грибовные гулянки
да ходьба по ягоды, и там до петухов
слушает молодежь, как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там… Словом, и там, что в скитах, многое втайне творится…
Рад бы не
слушать,
да хозяину рта не зашьешь.
—
Слушай, Васька, — властным голосом стал говорить Самоквасов. — Правду скажешь — кушак
да шапка мерлушчатая; соврешь — ни к Рождеству, ни к Святой подарков как ушей своих не увидишь… Куда Петр Степаныч уехал?
— Известно что, — ухмыльнулся Васютка. — Соловьев по ночам вместе слушают-с, по грибы
да по ягоды по лесочкам похаживают. Были у них ахи, были и махи, надо полагать, всего бывало. На эти дела в скитах оченно просто. Житье там разлюли-малина, век бы оттоле не вышел.
Уши развесив бабы ее
слушают, набираются от закусочницы сказов и пересудов, и пошла про Герасима худая молва,
да не одна: и в разбои-то он хаживал, и фальшивые-то деньги работывал, и, живучи у купца в приказчиках, обокрал его, и, будучи у купчихи в любовниках, все добро у нее забрал…
Пришли незваные, непрошеные поп с дьячком, дьякон с пономарем
да ватага поповичей
послушать высокогласного воина, коему сам Ефрем протодьякон в подметки не годится.
— Рассказал ты, братец, что размазал, — молвил наконец ему Марко Данилыч. —
Послушать тебя, так и сказок не надо… Знатный бахарь! Надо чести приписать! А скажи-ка ты мне по чистой правде
да по совести — сам ты эти небылицы в лицах выдумал али слышал от какого-нибудь бахвала?
— Хоть бы водицы испил, — молвил игумен. —
Слушать даже болезненно. Поди к келейнику — он даст тебе напиться.
Да как стакан-то в руки возьмешь, приподними его,
да, глядя на донышко, трижды по трижды прочти: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его». Помогает. Пользительно.
—
Слушай лес — бор говорит, — начал юродивый… — Игумен безумен — бом, бом, бом!.. Чайку
да медку,
да сахарцу! Нарве стане наризон, рами стане гаризон.
— Не многонько ль будет, Махметушка? — усмехнувшись, молвил Смолокуров. —
Слушай: хоть тот кул и старик, а Махрушев молодой,
да к тому ж у него жена с ребятками,
да уж так и быть, обижать не хочу — получай семьсот целковых — дело с концом.
—
Послушайте глупого моего слова, Марко Данилыч. Как же это будет у нас? Как наша голубушка одна с Васильем поедет?
Да еще даль такую,
да еще ночью. Хорошо ли это, сами извольте рассудить. А по-моему, нехорошо, даже больно нехорошо. Как молоденькой девице ночью с мужчиной одной ехать! Долго ль до греха?
Сами знаете, что по старому святому завету гость хозяину не указчик — что поставят перед ним, то и кушай
да хозяев во всем
слушай.
Ни слова не сказал Патап Максимыч,
слушая речи Михайла Васильича. Безмолвно сидел он, облокотясь на стол и склонив на руку седую голову. То Настю-покойницу вспоминал, то глумленье Алешки над ним самим, когда был он у него по делу о векселях. Хватил бы горячим словом негодяя,
да язык не ворочается: спесь претит при всех вымолвить, как принял его Алешка после своей женитьбы, а про Настю даже намекнуть оборони Господи и помилуй!
— Изволь, государь-батюшка, скушать все до капельки, не моги, свет-родитель, оставлять в горшке ни малого зернышка. Кушай, докушивай, а ежель не докушаешь, так бабка-повитуха с руками
да с ногтями. Не доешь — глаза выдеру. Не захочешь докушать, моего приказа
послушать — рукам волю дам. Старый отецкий устав не смей нарушать — исстари так дедами-прадедами уложено и нáвеки ими установлено. Кушай же, свет-родитель, докушивай, чтоб дно было наголо, а в горшке не осталось крошек и мышонку поскресть.
Вечером долго сидели за чайным столом. Шли разговоры веселые, велась беседа шутливая, задушевная. Зашла речь про скиты, и Патап Максимыч на свой конек попал — ни конца, ни краю не было его затейным рассказам про матерей, про белиц, про «леших пустынников», про бродячих и сидячих старцев и про их похожденья с бабами
да с девками. До упаду хохотал Сергей Андреич,
слушая россказни крестного; молчала Аграфена Петровна, а Марфа Михайловна сказала детям...
— Праздных слов здесь не смей говорить, — унимала визжавшую Иларию Матренушка. — Не твоего ума это дело.
Слушай тех, кто тебя поразумней,
слушай, матушка,
да смиряй себя.
Слушают — точно, идет воровская работа ломом,
да еще не одним.