Неточные совпадения
Спохватилась мастерица, что этак, пожалуй, и гостинца не
будет, тотчас понизила
голос, заговорила мягко, льстиво, угодливо. Затаенной язвительности больше не
было слышно в ее речах, зазвучали они будто сердечным участьем.
— А люди как на это посмотрят, Марко Данилыч? — строго взглянув на него, взволнованным
голосом тихо возразила Дарья Сергевна. — Ежели я, отпустивши в чужие люди Дунюшку, в вашем доме хозяйкой останусь, на что это
будет похоже?.. Что скажут?.. Подумайте-ка об этом…
— Слепые были-с, — не разгибая спины, но понизив
голос, молвил Василий Фадеев.
Внизу смазливые немки, с наглыми, вызывающими взорами,
поют осиплыми
голосами, играют на струнных инструментах, а потом докучливо надоедают, ходя с нотами от столика к столику за подаяньем.
—
Есть того дела, точно что
есть, — тоненьким
голосом весело захихикал копне подобный Седов Иван Ермолаич, — товарец наш деви́чью носу по нутру не придется. Скривит его девка, ежель понюхает.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным
голосом говорила Дуня. — Сначала боязно
было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне
было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами
был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким
голосом говорил со мной, что меня то в жар, то в озноб.
—
Есть налево! — раздался третий
голос вдали.
Едва заметный румянец мгновенно пробежал по лицу Марьи Ивановны, но тотчас же исчез бесследно. Лежавшая вдоль бо́ртового по́ручня рука ее чуть-чуть вздрогнула. Но
голос ее
был совершенно спокоен.
— Безобразники!.. Пьяницы, черт бы вас побрал!.. Ночи на вас нет!.. Ишь разорались, беспутные!.. Проспаться не дадут!.. — неистово охрипшим
голосом кричал спросонья какой-то сильно, должно
быть, подгулявший купчина.
Дверь у Меркулова
была уж заперта. Веденеев подал
голос. Дело тотчас разъяснилось. Новый коридорный, еще не знавший в лицо жившего с самого начала ярманки Дмитрия Петровича, растерялся, струсил и чуть не в ногах валялся, прося прощенья. Со́ смеху помирали Меркулов с Веденеевым.
Голоса даже слышались мне: «
Пей, гласят,
пей — пройдет тоска…» А те
голоса и та тоска и винное забытье — все от врага.
— Не я, Петя,
пью, — заговорила она с отчаяньем в
голосе. — Горе мое
пьет!.. Тоска тоскучая напала на меня, нашла со всего света вольного… Эх ты, Петя мой, Петенька!.. Беды меня поро́дили, горе горенское выкормило, злая кручинушка вырастила… Ничего-то ты не знаешь, мил сердечный друг!
— Да сколько ж раз я молил тебя, уговаривал женой моей
быть?.. Сколько раз Богом тебя заклинал, что стану любить тебя до гробовой доски, стану век свой беречь тебя… — дрожащим
голосом говорил Петр Степаныч.
«Объятия отча отверсти ми потщися», —
поют там. Громче всех раздается
голос Марьюшки. Слезы звучат в нем.
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным
голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору
были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
И по взглядам, и по
голосу ее Герасим смекнул, что Гаврилушка материн сынок, любимчик, баловник, каким сам он
был когда-то у покойницы Федосьи Мироновны.
Но все в один
голос решили, что Герасим Чубалов темный богач, и стали судить и рядить, гадать и догадываться, где б это он был-побывал, в каких сторонах, в каких городах и каким способом столь много добра накопил.
Марко-то Евангелиста не хотелось ему упустить. Оттого и стал он теперь подъезжать к Чубалову. Не
будь того, иным бы
голосом заговорил.
— Вся воля ваша, а я не заплачу, — решительным
голосом сказал Чубалов и хотел
было ехать со двора. Смолокуров остановил его.
— Марко Данилыч, истинную правду вам докладываю, нет у меня денег, и достать негде, — со слезами даже в
голосе заговорил Чубалов. —
Будьте милосерды, потерпите маленько… Где же я к завтраму достану вам?.. Помилуйте!
Как на кустике зеленом
Соловеюшко сидит,
Звонко, громко он
поет,
В терем
голос подает,
А по травке, по муравке
Красны девицы идут,
А котора лучше всех —
Та сударушка моя.
Белым лицом круглоличка
И наряднее всех.
Как Марфушу не признать,
Как милую не узнать?
Не до того
было Панкратью, чтоб вступиться за брата: двое на него наскочило, один губы разбил — посыпались изо рта белые зубы, потекла ручьем алая кровь, другой ему в бедро угодил, где лядвея в бедро входит, упал Панкратий на колено, сильно рукой оземь оперся, закричал громким
голосом: «Братцы, не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый в ясных очах, темным мороком покрыло их.
И про то ребятишки рассказывали, что слыхали они, как ночью в Фатьянке песни
поют, — слов разобрать нельзя, а слышится
голос песен мирских.
А ведь как
было распыхалась, глаза-то так и разгорелись,
голос так и задрожал, ровно кликуша какая!..
Мудрена эта Марья Ивановна, вчера песню какую-то
пела она, по
голосу выходит Богородица!..
Все встали. На Марью Ивановну «накатило». Она
была в восторге, в исступленье, слово ее
было «живое слово, святое, вдохновенное, пророческое». Всем телом дрожа и сжимая грудь изо всей силы, диким, но торжественным каким-то
голосом запела она...
Услышишь, что новые песни поются на
голос мирских песен — хороводных, например, или таких, что пьяные мужики
поют на гуляньях, либо крестьянские девки на посиделках, иной раз плясовую даже услышишь?
— Помните, бабы, как он Настасье Чуркиной этак же судьбу пророчил? — бойко, развязно заговорила и резким
голосом покрыла общий говор юркая молодая бабенка из таких, каких по деревням зовут «урви, да отдай». — Этак же спросили у него про ее судьбину, а Настасья в те поры
была уж просватана, блаженный тогда как хватит ее братишку по загорбку… Теперь брат-от у ней вон какой стал, торгует да деньгу копит, а Настасьюшку муж каждый Божий день бьет да колотит.
Как ни унимали Мемнона, уйму не
было. Очень уж расходился зычный
голос отца дьякона.
Как у нашего царя, Христа батюшки,
Так положено, так уложено:
Кому в ангелах
быть и архангелом служить,
Кому
быть во пророках, кому в мучениках,
Кому
быть во святых, кому в праведных.
Как у нашего царя, Христа батюшки,
Уж и
есть молодцы, все молоденькие,
Они ходят да гуляют по Сионской по горе,
Они трубят во трубы живогласные,
От них слышны
голоса во седьмые небеса…
— Ой
ева! Ой ега! — хриплыми
голосами и задыхаясь, исступленно в диком порыве восклицают третьи.
Поднялись благодарности Марку Данилычу. Заказали ужин, какой только можно
было состряпать в Рыбном трактире. Холодненького
выпили.
Пили за здоровье Марка Данилыча, за здоровье Авдотьи Марковны, на руках качали благодетеля, «многолетие»
пели ему. Долго на весь Рыбный трактир раздавались радостно пьяные
голоса...
— Не сходней ли
будет вам, Никита Федорыч, келейно с кем-нибудь сделаться? — умильным
голосом заговорил Марко Данилыч. — А то эти объявления да газеты!.. Первое дело — расходы, а другое, что вас же могут нá смех поднять.
— Послушайте, — крепко ухватившись за руку Никиты Федорыча, задыхающимся почти
голосом вскричал Смолокуров. — Хоть на три дня!.. Всего только на три денька!.. В три-то дня ведь пятой доли товара не свезти с вашего каравана… Значит, не выйду из ваших рук… На три дня, Никита Федорыч, только на три денечка!..
Будьте милостивы, при случае сам заслужу.
— Так поди вот с ними толкуй! — кротким обиженным
голосом, вздохнув даже от глубины души, отвечал Марко Данилыч. — Тогда, говорит Веденеев,
будешь хозяином в караване, когда все до копейки заплатишь.
Ворота в помещичью усадьбу
были заперты изнутри, и, сколько ни стучался в них Василий Фадеев, отклика не
было, одни собаки, заливаясь в пять либо в шесть
голосов, лаяли, рычали и визжали на дворе, просовывая злобные оскаленные морды в низкую подворотню.
В окнах Аграфенина дома свет еще виден
был. Постучался кнутовищем под о́коньем Фадеев. Отворилось оконце, выглянула пожилая женщина. Добрым ласковым
голосом спросила она...
— Куда мне с вами, батюшка! — повысив
голос, сказала Аграфена Ивановна. — Мне ль, убогой, таких гостей принимать?.. И подумать нельзя! И не приборно-то у меня и голодно. Поезжайте дальше по селу, родимые, — много там хороших домов и богатых, в каждый вас с великим удовольствием пустят, а не то на площади, супротив церкви, постоялый двор. Туда въезжайте — хороший постоялый двор, чистый, просторный, и там во всем
будет вам уваженье. А с меня, сироты, чего взять? С корочки на корочку, любезный, перебиваемся.
Послышались
было людские
голоса, и кучер громче стал кричать, а все-таки не
было ответа.
— По домам! — крикнул он таким
голосом, каким командовал в сражении под Остроленкой, где ранен в руку, за что и получил место городничего. — А вас, пащенки, — прибавил он, обращаясь к мальчишкам, — всех велю забрать в полицию да таких горячих засыплю, что век
будете меня помнить.
— Как же это? Как же это так? Как могла Таня решиться на такое дело? — дрожащим от волненья
голосом заговорила Аграфена Петровна. — Ну, не смогла устоять, не угасила постом да молитвой демонских стреляний, так как же можно
было ей так обидеть благодетельницу свою, столько горя принести ей?..
— По правде сказать тебе, по совести? — понизив
голос, начал
было говорить Патап Максимыч, но тотчас же смолк и немного призадумался.
Дикими, громкими
голосами они
поют...
— Только-то? — прежним
голосом ласки промолвила с улыбкой Варенька. — Чем же тут смущаться?.. Не в один Успенский пост, а всю жизнь надо поститься… Но что такое пост? Не в том он, чтобы молока да яиц не
есть — это дело телесное, нечего о нем заботиться. Душой надо поститься, скорбеть, ежели совесть тебя в чем-нибудь зазирает. Сердце смиренное, дух сокрушенный — вот настоящий пост.
— Жили мы, жили с тобой, подружились, съединились душами, — со страстным увлеченьем, тоскливым
голосом продолжала речи свои Варенька. — И вдруг ничего как не бывало!.. Станем мы по тебе тосковать,
будем сокрушаться, а ты?.. Забудешь и нас, и святую сионскую горницу… Все забудешь… Опять погрязнешь в суете, погрузишься в мир страстей и утех… И, горючьми слезами обливаючись,
будем мы поминать тебя.
— Пускай и ваш гость, пускай и все, кому до меня
есть дело, знают, что я иду в мир, — резким
голосом сказала она Марье Ивановне.
— Что это? — отчаянным
голосом вскрикнула Дуня, поняв обман и вырываясь из рук Денисова. На ее крики ответа не
было.
— Уж чего ты, батька, не наскажешь, — недовольным
голосом ответила жена. — Значит, не
было на то воли Божией. Да кто еще узнал — пошла ли б она за нашего Васильюшку.
Перед домом во всю улицу лежали снопы соломы, дня через три либо через четыре накладываемые по приказанию городничего, все окна в доме
были закрыты наглухо, а вокруг него и на дворе тишина стояла невозмутимая, не то что прежде, когда день-деньской, бывало, стоном стоят
голоса, то веселые, то пьяные и разгульные.
— Успокойся, тятенька, Бог милостив, оправишься, — дрожащим от сдерживаемых рыданий
голосом промолвила Дуня. — Я сейчас говорила с лекарем, он надеется, что тебе скоро облегченье
будет.