Неточные совпадения
Нипочем
бы это было медвежатникам — русская земля длинна, широка, не клином сошлась, есть
где лесному боярину разгуляться, потешиться.
Каждый год не по одному разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке,
где поселился отец его, построил большой каменный дом, такой, что и в губернском городе был
бы не из последних…
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо
бы старца какого ни на есть, да
где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
— Ну это ладно, хорошо, — молвил Марко Данилыч. — А
где ж такую взять, чтоб завсегда при ней была, безотлучно смотрела
бы за ней?
— Так я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась
бы принять дорогую гостейку. Только вот что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас
где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да и не понравится вам — не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья не покажется.
— Конечно, никто
бы так не обучил Дунюшку, как если
бы сама матушка взялась за нее, потому что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия едва ли
где такая сыщется.
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего… И рад
бы что дать, да нечего, родной… При случае встретились
бы где, угостил
бы я тебя и деньжонок аль чего-нибудь еще дал
бы… Мне
бы только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу… Не оставь, Василий Фадеич, Христом Богом прошу тебя.
— Говорят тебе: много не разговаривай! — крикнул Марко Данилыч. — Чем лясы-то распускать, лучше
бы поспрошал у кого-нибудь,
где тот трактир…
— Незáдолго до нашего отъезда был он в Вольском, три дня у меня выгостил, — сказал Доронин. — Ну, и кучился тогда, не подыщу ль ему на ярманке покупателя, а ежель приищу, зáпродал
бы товар-от… Теперь пишет, спрашивает, не нашел ли покупщика… А
где мне сыскать?.. Мое дело по рыбной части слепое, а ты еще вот заверяешь, что тюлень-от и вовсе без продажи останется.
И скучно и тошно показалось им в Москве, поскорей
бы домой, на родную сторонушку,
где живется проще и привольнее,
где завсегда бывали они всех приглядней, всех наряднее.
— Этот Корней с письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он, кладя письмо на стол. — У Марка Данилыча где-то там на Низу баржа с тюленем осталась и должна идти к Макарью. А как у Макарья цены стали самые низкие, как есть в убыток, по рублю да по рублю с гривной, так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до самой Бирючьей Косы, остановил
бы ту баржу,
где встретится.
— Побыть
бы тебе в моей шкуре, так не стал
бы подшучивать, — сказал на то Меркулов. — Пишут: нет никаких цен, весь товар хоть в воду кидай… Посоветоваться не с кем… Тут не то что гривну, полтину с рубля спустишь, только хоть
бы малость какую выручить… Однако ж мне пора…
Где сегодня свидимся?
— Решись, Фленушка, поспеши, — ласково продолжала свои речи Манефа. — Не видишь разве, каково мое здоровье?.. Помру, куда пойдешь,
где голову приклонишь? А тогда
бы властной хозяйкой надо всем была, и никто
бы из твоей воли не вышел.
И Лизу с Наташей припечалили те разговоры. Стали обе они просить Веденеева, поискал
бы он какого-нибудь человека, чтобы весточку он дал про Самоквасова, к дяде его, что ли,
бы съездил, его
бы спросил, а не то разузнал
бы в гостинице,
где Петр Степаныч останавливался.
— Из Петербурга в Москву вместе ехали, — сказал Дмитрий Петрович, — в Москве тоже видались и здесь, на ярманке. Хотелось
бы мне теперь его повидать, делишко маленькое есть, да не знаю,
где отыскать его. Скажите, пожалуйста, почтеннейший Тимофей Гордеич, как
бы мне увидать вашего племянника?
— Сыскать-то
где мне его, Тимофей Гордеич? — сказал Веденеев. — Знал
бы я,
где он скрывается, так не стал
бы чиниться. Дохнуть
бы не дал ему, разом скрутил
бы!.. Да не могу добиться,
где он теперь. Вот беда-то моя!
—
Где же вам помнить, матушка, — весело, радушно и почтительно говорил Марко Данилыч. — Вас и на свете тогда еще не было… Сам-от я невеличек еще был, как на волю-то мы выходили, а вот уж какой старый стал… Дарья Сергевна, да что же это вы, сударыня, сложа руки стоите?.. Что дорогую гостью не потчуете? Чайку
бы, что ли, собрали!
Ведь есть же она где-нибудь, ведь без нее мир не мог
бы стоять.
Таков уж сроду был: на одном месте не сиделось, переходить
бы все с места на место, жить
бы в незнакомых дотоль городах и селеньях, встречаться с новыми людьми, заводить новые знакомства и, как только
где прискучит, на новые места к новым людям идти.
— Ну, невестушка, — сказал по уходе брата Герасим, — ты
бы теперь мне маленько местечка где-нибудь опростала. Одну-то телегу надо скорей опростать.
— Девица она, видите, уж на возрасте, пора
бы и своим домком хозяйничать, — продолжал Марко Данилыч. — Сам я, покамест Господь грехам терпит, живу, да ведь никем не узнано, что наперед будет. Помри я, что с ней станется? Сами посудите… Дарья Сергевна нам все едино что родная, и любит она Дунюшку, ровно дочь, да ведь и ее дело женское.
Где им делами управить? Я вот и седую бороду нажил, а иной раз и у меня голова трещит.
— Отпустите-ка ко мне на это время Дунюшку-то, — сказала Марья Ивановна. — Ей
бы было повеселее: у меня есть племянница ее лет, разве маленько будет постарше. Они
бы подружились. Племянница моя девушка хорошая, добрая, и ей тоже приятно было
бы видеть у себя такую милую гостью, и Дуне было
бы весело. Сад у братьев огромный, десятинах на четырех, есть
где погулять. И купанье в саду, и теплицы. Отпустите, Марко Данилыч, привезу ее к вашему возврату в сохранности.
— Когда ж и
где Николай Александрыч или Марья Ивановна говорят «живое слово»? Когда
бы послушать их, Варенька?.. — после долгого молчанья спросила Дуня.
Чего ни видал,
где ни бывал владыка, в шестой никак епархии правит теперь, — казалось
бы, ничем его удивить нельзя.
Долго
бы лежать тут Марку Данилычу, да увидела его соседка Акулина Прокудина. Шла Акулина с ведрами по воду близ того места,
где упал Марко Данилыч. Вгляделась… «Батюшки светы!.. Сам Смолокуров лежит». Окликнула — не отвечает, в другой, в третий раз окликнула — ни словечка в ответ. Поставила Акулина ведра, подошла: недвижим Марко Данилыч, безгласен, рот на сторону, а сам глухо хрипит. Перепугалась Акулина, взяла за руку Марка Данилыча — не владеет рука.
Если
бы можно было очутиться где-нибудь на безлюдье, в степях, что расстилаются гладью перед Луповицами, либо заблудиться в темных заволжских лесах, либо птичкой нестись в быстрой лодке по широкому раздолью Волги…
— Вот
где ты, милая Дунюшка, — раздался громкий и приветливый голос Марьи Ивановны. — С отцом Прохором! Смотри, не пришлось
бы мне отвечать перед Марком Данилычем, что ты, живучи у нас, познакомилась с православным священником, — ласково она промолвила.
А сам думает: «Положили
бы целковых сотнягу на месяц, куда
бы ни шло, можно
бы было решиться. Тогда ежели
где и редкостное выпадет, можно послать Иванушку, он наторел и по книгам, и по иконной части, и по редкостным вещам. Удатливая головушка! Хорошо, ежели
бы столько положили. Да не дадут. Шутка сказать, тысяча двести целковых на год… Не дадут — это все одно мое рассужденье».
— Что ж? Вы человек вольный,
где хотите, там и живете, куда вздумали, туда и поехали, никто вас не держит, — проговорила Дуня. — Я вовсе на вас не сердилась, и уж довольно времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и не знала я, что вы уехали. Да и с какой стати стала
бы я сердиться на вас?
— Сто тысяч! — вскликнула Акулина. — Вот
где деньги-то! У купцов да у бояр, а мы с голоду помирай! Им тысячи плевое дело, а мы над каждой копейкой трясись да всю жизнь майся. А ведь, кажись, такие же
бы люди.
Так оба они изменились в двадцать лет, что, встретившись где-нибудь в ином месте, они не узнали
бы друг друга.
— Были мы с тобой, Дарьюшка, жених да невеста. Неужто и этого не вспомнишь? Теперь я по милости племянницы стал богат, и дом,
где ты двадцать лет выжила, мой дом. Что
бы нам с тобой старину не вспомнить? Чего прежде не удалось сделать, то
бы мы теперь разом порешили. Были мы жених с невестой, а теперь можно
бы было сделаться мужем и женой.
Неточные совпадения
Деревня,
где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить
бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево?
где? что там такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там,
где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А
где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут
бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б еще ты был со мной, // Я стал
бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные слова. //
Где ты? приди: свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Но что
бы ни было, читатель, // Увы! любовник молодой, // Поэт, задумчивый мечтатель, // Убит приятельской рукой! // Есть место: влево от селенья, //
Где жил питомец вдохновенья, // Две сосны корнями срослись; // Под ними струйки извились // Ручья соседственной долины. // Там пахарь любит отдыхать, // И жницы в волны погружать // Приходят звонкие кувшины; // Там у ручья в тени густой // Поставлен памятник простой.