Неточные совпадения
Не
в похвальбу скажу, сколько ребятенок грамоте ни обучала, мужеска
пола и женска, все до единого
в древлем благочестии крепко пребывают, свято хранят отеческие предания…
Стихло
в гостинице, лишь изредка слышится где-то
в дальних коридорах глухой топот по чугунному
полу запоздавшего постояльца да либо зазвенит замок отпираемой двери… Прошумело на улице и тотчас стихло, — то перед разводкой моста через Оку возвращались с ярманки последние горожане… Тишина ничем не нарушается, разве где
в соседних квартирах чуть слышно раздается храп, либо кто-нибудь впросонках промычит, пробормочет что-то и затем тотчас же стихнет.
— Кто смел
в караване собак разводить? — грозно вскрикнул Марко Данилыч, изо всей силы пихнув сапогом кутяшку. С жалобным визгом взлетела собачонка кверху, ударилась о́
пол и, поджав хвост, прихрамывая, поплелась
в казенку.
И повалился
в ноги, и завопил, не поднимая головы о́т
полу.
Сиял от радости Сидор, сбежал
в мурью и минут через десять вылез оттуда
в истоптанных лаптях, с котомкой за плечами и с сапогами
в руках. Войдя
в казенку, поставил он сапоги на
пол, а шапку и платок на стол положил. Молча подал приказчик Сидору паспорт, внимательно осмотрев перед тем каждую вещь.
В Городце-то на горе по три девки на дворе,
А вот город Балахна — стоят
полы распахня.
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю, почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным домом раз пяток гуляли, музыку там слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую,
в мечеть не попали, женский
пол, видишь, туда не пущают, да и смотреть-то нечего там, одни голы стены…
В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели, по Волге катались.
А без старшей из женского
полу как девицу
в люди везти?..
Насилу выбрались рыбники. Но не отъехали они от трактира и ста саженей, как вдруг смолкли шумные клики. Тихо… Ярманка дремлет. Лишь издали от тех мест, где театры, трактиры и разные увеселительные заведения, доносятся глухие, нестройные звуки, или вдруг откуда-нибудь раздастся пьяный крик: «Караул!..» А ближе только и слышнá тоскливая песня караульщика-татарина, что всю ночь напролет просидит на
полу галереи возле хозяйской лавки с длинной дубиной
в руках.
Веселые гостины у Доронина бывали, однако, временами, когда хозяин
в дому, а во время отлучек его только женский
пол у Татьяны Андревны гащивал: знакомые купчихи из Вольска да из Балакова, подружки подраставших дочерей да матушки и келейные девицы из иргизских монастырей да из скитов керженских и чернораменских бывали
в дому у нее.
Видал он ее еще тогда, как девчонкой-чупахой, до пояса подымя подол, бегала она по саду, собирая опавшие дули и яблоки, видал и подростком, когда
в огороде овощ
полола, видал и бедно́
в ситцевый сарафанчик одетою девушкой, как, ходя вечерком по вишеннику, тихонько распевала она тоскливые песенки.
Огляделся, видит: перед налоем, растянувшись на
полу, вся
в поту спит мертвым сном канонница…
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам
в лодке кататься! Теперь и
в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом
в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала —
в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
В половине августа рабочая страда самая тяжелая: два
поля надо убрать, да третье засеять; но
в день госпожин ни один человек за работу не примется, нельзя...
Одни жнеи песни поют имениннику
в честь, другие катаются с боку на бок по сжатому
полю, а сами приговаривают: «Жнивка, жнивка, отдай мою силку на пест, на мешок, на колотило, на молотило да на новое веретено».
Много ярманок
в тот день бывает: и
в Харькове, и
в Калаче, и за Уралом, и на Крестовском
поле, что возле Ивановского, и по разным другим городам и селеньям.
В пропитанном жиром нанковом длиннополом сюртуке, с сережкой
в ухе, с грязным бумажным платком на шее, стало быть, не ихнего
поля ягода, не ихнего согласу, по всем приметам, никонианец.
Выведенную
в самом начале на
полую воду баржу взвели до Царицына, на стрежне у Черного Яра оставить ее было ненадежно, неровно поднимется буря, совсем разобьет.
А ходят завсегда
в черном, когда же сойдутся на беседы, надевают белы рубахи, длинные до самого
полу…
— Говорят тебе,
в театре был с Дорониными, — кидая на
пол грязное платье, отвечал Дмитрий Петрович. — На-ка вот спрячь под замок, Никита Сокровенный, — прибавил он, надевая халат и подавая Меркулову толстый бумажник.
Намокшие травы низко склонились к земле, примолкло все живое, притихло, лишь изредка на роняющей желтые листья березе закаркает отчаянно мокрая ворона, либо серый, летом отъевшийся русак, весь осклизлый от мокреты, высунет, прядая ушами, головку из растрепанного ветром, полузасохшего бурьяна и, заслышав вдали топот лошадиных копыт, стремглав метнется
в сторону и с быстротой вольного ветра клу́бом покатится по
полю, направляя пугливый свой бег к перелеску.
— Чего мне жалеть-то себя?.. — с каким-то злорадством, глазами сверкнув, вскликнула Фленушка. — Ради кого?.. Ни для кого… И меня-то жалеть некому, опричь разве матушки… Кому я нужна?.. Ради кого мне беречь себя?.. Лишняя, ненужная на свет я уродилась!.. Что я, что сорная трава
в огороде — все едино!..
Полют ее, Петенька… Понимаешь ли?
Полют… С корнем вон… Так и меня… Вот что!.. Чуешь ли ты все это, милый мой?.. Понимаешь ли, какова участь моя горькая?.. Никому я не нужна, никому и не жаль меня…
Всюду тихо, лишь кузнечики неустанно трещат
в намогильной траве и
в спелой яри на не сжатых еще яровых
полях.
Изредка
в поднебесье резко пропищит ястреб, направляя бойкий
полет к чьему-нибудь огороду полакомиться отставшим от наседки цыпленком.
И
в самом деле избной
пол стал у Абрама, как
в людях молвится, под озимым, печь под яровым, полати под паром, а полавочье под покосом.
И тут еще на каждом шагу мальчишки-зазывалки то и дело
в лавки к себе заманивают, чуть не за
полы проходящих хватают да так и трещат под ухо: «Что покупать изволите! У нас есть сапоги, калоши, ботинки хороши, товар петербургский, самый настоящий английский!..» На этих Марко Данилыч уж не обращал внимания, радехонек был, что хоть от нищих, от яблочниц да от пирожников отделался… Эх, было бы над кем сердце сорвать!..
— Да что тебе
в них? Место ведь только занимают… С ярманки поедешь, за провоз лишни деньги плати, вот и вся тебе польза от них, — говорил Марко Данилыч, отирая со
полы сюртука запылившиеся от книг руки. — Опять же дрянь все, сам же говоришь, что разрознены… А
в иных, пожалуй, и половины листов нет.
Середи холмов, ложбин и оврагов, середь золотистых
полей и поросших кудрявым кустарником пригорков, меж тенистых рощ и благовонных сенных покосов, верстах
в пятидесяти от Волги, над сонной, маловодной речкой, по пологому склону горы больше чем на версту вытянулась кострикой и пеньковыми оческами заваленная улица с тремя сотнями крестьянских домов. Дома все большие, высокие, но чрезвычайно тесно построенные. Беда, ежели вспыхнет пожар, не успеют оглянуться, как все село дотла погорит.
Во хмелю меж ними свара пошла, посельский с соборным старцем драку учинили — рожи друг у другу рвали, брады исторгали, за честные власы и
в келарне, и
в поварне по
полу друг дружку возили.
Васьянов правеж, Варламова баня, Нифонтов пожар, полузабытые дела минувших лет не возбуждали
в миршенцах столь тяжких воспоминаний, как Орехово
поле, Рязановы пожни да Тимохин бор.
Пахали миршенцы Орехово
поле, косили Рязановы пожни,
в Тимохин бор по дрова да по бревна въезжали безданно, беспошлинно.
Когда у монахов крестьян отбирали,
в старых грамотах сыскано было, что Орехово
поле, Рязановы пожни и Тимохин бор значились отдельными пустошами.
Оттого и
поле, и пожни, и бор
в казну отошли, а спустя немного времени были пожалованы полковнику Якимову за раны и увечья
в войне с турками.
Больше десяти годов бывали такие бои около летнего Кузьмы-Демьяна на Рязановых пожнях, а потравам
в Ореховом
поле и лесным порубкам
в Тимохином бору и счету не было — зараз, бывало, десятинами хлеб вытравливали, зараз сотнями деревья валили.
Смирились, а все-таки не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово
поле пахали, Рязановы пожни косили,
в Тимохином бору дрова и лес рубили. Давно подобрались старики, что жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже один за другим ушли на ниву Божию, а Орехово
поле, Рязановы пожни и Тимохин бор
в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как ни взглянут на них, так и вспомнят золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать на свою жизнь горе-горькую.
И под эти слова Гриша, накинув на Марфушу
полу кафтана, целует ее
в уста алые.
Первый силач, первый красавец изо всех деревень якимовских, давно уж Гриша Моргун
в чужой приход стал к обедням ходить, давно на
поле Ореховом, на косовице Рязановой, чуть не под самыми окнами Семена Парамоныча, удалой молодец звонко песни поет, голосистым соловьем заливается…
Не смолоченный хлеб на гумне люди веют, не буен ветер, доброе зерно оставляя, летучую мякину
в сторону относит, — один за другим слабосильные бойцы
поле покидают, одни крепконогие, твердорукие на бою остаются. Дрогнула, ослабела ватага якимовская, к самой речке миршенцы ее оттеснили. Миршенские старики с подгорья радостно кричат своим...
Про былую тяжбу из-за пустошей миршенцы якимовским словом не поминали, хоть Орехово
поле, Рязановы пожни и Тимохин бор глаза им по-прежнему мозолили. Никому на ум не вспадало, во сне даже не грезилось поднимать старые дрязги — твердо помнили миршенцы, сколько бед и напастей из-за тех пустошей отцами их принято, сколь долго они после разоренья по миру ходили да по чужим местам
в нáймитах работали. Но вдруг ровно ветром одурь на них нанесло: заквасили новую дежу на старых дрождях.
Три деньги тебе
в день — куда хочешь, туда и день, сыт крупой, пьян водой, помирай как умеешь, только не на лавке под святыми, а
в чистом
поле, под ясным небом.
Одному из них, какому-то и телом, и умом жиденькому баричу, ни слова по-русски не знавшему, тщедушный свой век где-то на теплых водах
в чужих краях изживавшему, доставались и Орехово
поле, и Рязановы пожни, и Тимохин бор.
Жалко было якимовским с угодьями расставаться, однако ж они не очень тем обижались, потому что новые помещики их всех до последнего с барщины на оброк перевели и отдали под пахоту господские
поля, что подошли под самые деревни. Зато
в Миршени ни с того ни с сего сумятица поднялась.
Этот самый приказный
в надежде на поживу и стал вбивать миршенцам
в голову, что Орехово
поле, Рязановы пожни и Тимохин бор теперь по закону им должны поступить.
Пока они хлопотали, Орехово
поле, Рязановы пожни и Тимохин бор не продавались. Дальним было не с руки покупать, а ближние боялись потрав, захватов, разбоев на сенокосе да поджогов убранного хлеба. Когда же
в Миршени все успокоилось, дошли вести, что Орехово
поле, Рязановы пожни и земли из-под Тимохина бора куплены помещицей не очень дальней деревни Родяковой, Марьей Ивановной Алымовой. И те вести объявились верными: месяца через полтора ее ввели во владение.
Так достались богатейшему
в России монастырю и Орехово
поле, и Рязановы пожни, и Тимохин бор, и самое село Миршень с деревнями.
Закипели работы
в Фатьянке, и месяца через два саженях
в двадцати от Святого ключа был выстроен поместительный дом. Много
в нем было устроено темных переходов, тайников, двойных стен и
полов, жилых покоев
в подвалах с печами, но без окон. И дом, и надворные строенья были обнесены частоколом с заостренными верхушками, ворота были только одни прямо перед домом, а возле частокола внутри двора насажено было множество дерев и кустарников. Неподалеку от усадьбы с полдюжины крестьянских изб срубили.
Хоть и был он привинчен и к
полу, и к стенам, хоть
в окнах комнаты и вделаны были толстые железные решетки, но Марко Данилыч всегда помнил, что на свете много охотников до чужого добра.
Воротившись оттуда, к удивлению знакомых и незнакомых, вдруг охладел он к прежним забавам, возненавидел пиры и ночные бражничанья, музыку и отъезжие
поля — все, без чего
в прежнее время дня не мог одного прожить.
— А крестное знаменье что значит
в этом
полете? — спросила Варенька.
С
поля нá
поле от Луповиц,
в котловине, над безводной летом речкой раскинулась деревня Коршунова. Еще три часа до полудня Пахом был уже там. Проехав улицей
в конце деревни, своротил он направо, спустился по косогору
в «келейный ряд», что выстроен курмышом возле овражка. Там остановил он свою рыженькую у низенькой, старенькой, набок скривившейся избушки. Ворота были заперты. Пахом постучал
в окошко, отклика нет.