Неточные совпадения
Каждый год не по одному разу сплывал он
в Астрахань на рыбные промыслá, а
в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный
дом, такой, что и
в губернском
городе был бы не из последних…
Бродячие приживалки, каких много по
городам, перелетные птицы, что век свой кочуют, перебегая из
дому в дом: за больными походить, с детьми поводиться, помочь постряпать, пошить, помыть, сахарку поколоть, — уверяли с клятвами, что про беспутную Даренку они вернехонько всю подноготную знают — ходит-де
в черном, а жизнь ведет пеструю; живет без совести и без стыдения у богатого вдовца
в полюбовницах.
Пришла, наконец, пора расставанья, насилу оторвался Марко Данилыч от дочки, а уехавши, миновал свой
город и с последним пароходом сплыл
в Астрахань, не глядеть бы только на опустелый без Дунюшки
дом.
Шумит, бежит пароход… Вот на желтых, сыпучих песках обширные слободы сливаются
в одно непрерывное селенье…
Дома все большие двухэтажные, за ними дымятся заводы, а дальше
в густом желто-сером тумане виднеются огромные кирпичные здания, над ними высятся церкви, часовни, минареты, китайские башенки… Реки больше не видать впереди — сплошь заставлена она несчетными рядами разновидных судов… Направо по горам и по скатам раскинулись сады и здания большого старинного
города.
— Самый он и есть, — молвил Марко Данилыч. — Зиновий Алексеич допрежь и сам-от на той мельнице жил, да вот годов уж с пяток
в городу́
дом себе поставил. Важный
дом, настоящий дворец. А уж
в доме — так чего-чего нет…
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю, почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным
домом раз пяток гуляли, музыку там слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую,
в мечеть не попали, женский пол, видишь, туда не пущают, да и смотреть-то нечего там, одни голы стены…
В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели, по Волге катались.
Схоронивши мать, Зиновий Алексеич переселился
в Вольск. Выстроил там лучший
дом в городе, разубрал его, разукрасил, денег не жалея, лишь бы отделать все
в «наилучшем виде», лишь бы каждому кидалось
в глаза его убранство, лишь бы всяк, кто мимо
дома ни шел, ни ехал, — все бы время на него любовался и, уехавши, молвил бы сам про себя: «Сумел поставить хоромы Зиновий Алексеич!»
— Не
в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И
домá для того
в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда
в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не
в пример горчее.
У нас
в деревне обчество, значит, здесь тебе нечего делать —
в город ступай, там себе хоромы ставь, а твой
дом на нашей мирской земле ставлен, значит, его следует
в обчество отдать».
После столь мудрых и справедливых рассуждений пришел от лица мир-народа к Чубаловым староста и объявил мирское решение: перебирались бы они все на житье
в город, а
дом и надельные полосы отдали бы
в мир.
Тонут
дома в зелени яблонных, вишневых и грушевых садов, а кругом
города ни лесинки — степь, голая степь.
— Так вот что: сейчас распорядись, чтоб улицу против
дома и против всего дворового места устлали соломой, — продолжал городничий. — Это для порядка. Во всех хороших
городах и
в самом даже Петербурге так делается, если занеможет знатный или богатый человек, — заметил градоначальник стоявшему возле лекарю. — Чтоб сейчас же устлали! — прикрикнул он Василью Фадееву. — А ежели через полчаса мое приказанье исполнено не будет, розгачей отведаешь. Шутить не люблю… Смотри ж, любезный, распорядись.
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три
дома в городу-то построила, ни одного не трогает, ни ломать, ни продавать не хочет. Ловкая старица. Много такого знает, чего никто не знает. Из Питера да из Москвы
в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли не продает строенья. А покупатели есть, выгодные цены дают, а она и слышать не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага не ступит, лишнего слова не скажет. Хитрая!
— Больше миллиона получит, — сказала Марья Ивановна. — А это наличный только капитал, а кроме того, по
городам каменные
дома, на Низу земли, на Унже большие лесные дачи. Весь достаток миллиона
в полтора, а пожалуй,
в два надо класть.
Уезжая, наказал он домашним, что ежели кто спросит про него, особливо из барского
дома, так сказали бы, что еще ранним вечером уехал с требой, а оттуда хотел проехать
в город, куда его вызывали
в духовное правление.
—
В губернском
городе, недалеко возле базарной площади, большой каменный
дом купца Сивкова стоит, всякий его укажет вам, — отвечал отец Прохор. — Поклонитесь и Авдотье Марковне, и Сивкову Поликарпу Андреичу со всем его благословенным семейством. Люди они хорошие, сердечные — завтра сами увидите.
Сидели вечером за чаем Дуня, Дарья Сергевна, Аграфена Петровна, Патап Максимыч и Герасим Силыч, перед тем отправивший племянника
в Сосновку. Зашла речь, как бы устроить дела
в городе и присмотреть за
домом.
— Видите ли, любезнейший Герасим Силыч, — сказал Патап Максимыч. — Давеча мы с Авдотьей Марковной положили: лесную пристань и прядильни продать и
дом, опричь движимого имущества, тоже с рук сбыть. Авдотье Марковне, после такого горя, нежелательно жить
в вашем
городу, хочется ей, что ни осталось после родителя,
в деньги обратить и жить на проценты. Где приведется ей жить, покуда еще сами мы не знаем. А как вам доведется все продавать, так за комиссию десять процентов с продажной цены получите.
С того дня Чубалов стал хозяйствовать
в смолокуровском
доме. Съездил он на день
в Сосновку и переехал
в город со всем своим книжным скарбом. Иванушку взял с собой.
Из местных обывателей не было такого, кто бы мог купить смолокуровский
дом, даже и с долгой рассрочкой платежа, а жители других
городов и
в помышленье не держали покупать тот
дом, у каждого
в своем месте от отцов и дедов дошедшая оседлость была — как же оставлять ее, как менять верное на неверное?
А главное дело
в том, что по всему городку ни у кого не было столько денег, чтоб купить смолокуровский
дом, красу городка, застроенного ветхими деревянными домишками, ставленными без малого сто лет тому назад по воле Екатерины, обратившей ничтожное селенье
в уездный
город.
Переправясь через Волгу, все поехали к Груне
в Вихорево. Эта деревня ближе была к
городу, чем Осиповка. Патап Максимыч не успел еще прибрать как следует для Дуни комнаты, потому и поторопился уехать домой с Дарьей Сергевной. По совету ее и убирали комнату. Хотелось Патапу Максимычу, чтобы богатая наследница Смолокурова жила у него как можно лучше; для того и нанял плотников строить на усадьбе особенный
дом. Он должен был поспеть к Рождеству.
—
В городе. Стану Сергея Андреича и Марфу Михайловну просить, чтоб они из своего
дома невесту к венцу отпустили, — сказал Петр Степаныч.
Был я у него, как он еще
в нашем
городу проживал, теперь, слышь, на Низ куда-то уехал и там
в Самаре другим
домом обзавелся, а прежний продал.
Прихожу я к нему
в дом, настоящий дворец, мало таких
в городе.
Дня через три Патап Максимыч с Никифором Захарычем поехали
в город, чтобы сесть там на пароход. С ними и Мокей Данилыч отправился. Пробыв несколько дней у Дуни, он вместе с Чубаловым отправился
в новое свое жилище на старом родительском пепелище. Там похлопотал Чубалов, и Мокей Данилыч скоро был введен во владение
домом и пристанями, и как отвык от русской жизни и ото всех дел, то при помощи того же Чубалова завел на свой капитал хлебный торг.