Неточные совпадения
И богатые, и бедные
в один
голос жалобятся на те переделы, да поделать ничего не могут…
Спохватилась мастерица, что этак, пожалуй, и гостинца не будет, тотчас понизила
голос, заговорила мягко, льстиво, угодливо. Затаенной язвительности больше не было слышно
в ее речах, зазвучали они будто сердечным участьем.
— А люди как на это посмотрят, Марко Данилыч? — строго взглянув на него, взволнованным
голосом тихо возразила Дарья Сергевна. — Ежели я, отпустивши
в чужие люди Дунюшку,
в вашем доме хозяйкой останусь, на что это будет похоже?.. Что скажут?.. Подумайте-ка об этом…
— Ладно, хорошо, — довольным
голосом сказал Марко Данилыч. — А как насчет служеб?.. Которы девицы у вас обучаются,
в часовню-то ходят ли?
— Хозяин плывет! — мимоходом молвил лоцману Василий Фадеев. Тот бегом
в казенку на второй барже и там наскоро вздел красну рубаху, чтоб достойным образом встретить впервые приехавшего на караван такого хозяина, что любит хороший порядок, любит его во всем от мала до велика. Пробегая к казенке, лоцман повестил проходившего мимо водолива о приезде хозяина, и тотчас на всех восьми баржах смолокуровского каравана раздались
голоса...
— Власть ваша, Марко Данилыч, — дрожащим
голосом проговорил приказчик, — а только вот, как перед самим истинным Богом, мы тут нисколько не причинны… Хоша весь караван извольте обойти — у всех сушь жидковата, твердой
в нынешнем году нигде не найдете.
— Подождешь, успеешь! — сказал с досадой Марко Данилыч и отвернулся от рабочих; но те все трое
в один
голос смелее стали просить расчета.
— Упустили! —
в один
голос крикнули бурлаки, оставшиеся на восьмой барже… И полились брань и ругань на удалявшегося Марка Данилыча. Быстро неслась косная вниз по течению.
— Айда!.. Айда, ребята! — закричали зычные
голоса, и много бурлаков кинулись
в мурьи сбираться
в путь-дорогу.
На миг, на один только миг, сверкнули искры
в очах Татьяны Андревны и дрогнули губы. Пригорюнилась она и тихим, чуть слышным
голосом покорно промолвила...
Стоном стоят
голоса в многочисленных, обширных, ярко освещенных комнатах Рыбного трактира.
— Все
в один
голос его жалеют… Ведь он не женат еще? — вдруг спросил Марко Данилыч.
В то самое время
в передней послышался
голос Меркулова.
Дуня не спала. Закрыв глаза, все про катанье вспоминала, и ровно живой восставал перед ней удалой добрый молодец, веселый, пригожий красавчик. То и дело
в ушах ее раздавались звуки его
голоса.
— Ну Господь с тобой, — ласково сказала мать Таисея и, понизив
голос, примолвила: — А ты только что уехал, беда-то какая у нас
в Комарове стряслась!
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным
голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким
голосом говорил со мной, что меня то
в жар, то
в озноб.
Вдруг, ровно по чьему приказу, бурлаки разом шпили побросали и
в сотню
голосов с бранью, с руганью стали задорно кричать...
А батюшка Алексей Сампсоныч,
в награду за такую заботливость, хриплым
голосом ругает приказчика на чем свет стоит.
— Ай вай мир!.. Да это зе никак невозможно!.. Да это зе ни на цто не похозе! — резким гортанным
голосом, судорожно кашляя и тоже колотя
в дверь рукой с другой стороны, кричал какой-то жидок. А за ним подняли «гевалт» и другие сыны Авраама, ровно сельди
в бочонке набитые
в соседнем номере.
Дверь у Меркулова была уж заперта. Веденеев подал
голос. Дело тотчас разъяснилось. Новый коридорный, еще не знавший
в лицо жившего с самого начала ярманки Дмитрия Петровича, растерялся, струсил и чуть не
в ногах валялся, прося прощенья. Со́ смеху помирали Меркулов с Веденеевым.
Идет навстречу
в потертой синей сибирке молодой парень, плотный, высокий, здоровый, с красным лицом и подслеповатыми глазами. Несет баклагу со сбитнем, а сам резким
голосом покрикивает...
Таково вышло первое свиданье после долгой разлуки… И Бог знает, чем бы оно кончилось, если б сидевшей
в смежной комнате Татьяне Андревне не послышался тихий сдержанный
голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо целовала его и кропила слезами омрачившееся его лицо.
— Ах ты, Фленушка, Фленушка! — взволнованным
голосом сказала Манефа. — Вижу, что у тебя на душе теперь… Две любви
в ней борются… Знаю, как это тяжело. Ох, как тяжело!.. Бедная ты моя!.. Бедная!..
Лишь изредка на вечернем перелете протрещит
в кустах боровой кулик, лишь изредка
в древесных ветвях проворчит ветютень, лишь изредка там либо сям раздадутся отрывистые
голоса лежанок, барашков, подкопытников.
И, смущенный,
в тревожном смятенье медленным шагом пошел он на те
голоса…
«Объятия отча отверсти ми потщися», — поют там. Громче всех раздается
голос Марьюшки. Слезы звучат
в нем.
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным
голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не
в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
Совсем, бывало, стемнеет, зелеными переливчатыми огоньками загорятся
в сочной траве Ивановы червяки, и станут
в тиши ночной раздаваться лесные
голоса; то сова запищит, как ребенок, то дергач вдали затрещит, то
в древесных ветвях птица впросонках завозится, а юный пустынник, не чуя ночного холода,
в полном забытьи, стоит, долго стоит на одном месте, подняв голову и вперив очи
в высокое небо, чуть-чуть видное
в просветах темной листвы деревьев…
Молчанье брата, грустный жалобный
голос невестки, скучившиеся
в углу у коника полунагие ребятишки вконец растопили сердце Герасима.
Сколько мать Максимушке ни подсказывала, сколько его ни подталкивала, он стоял перед дядей ровно немой. Наконец разинул рот и заревел
в истошный
голос.
— Коротка же у вас стала память! Коротéнька!.. — продолжала тетка Арина обиженным
голосом. — Ну а сами-то вы, сударь,
в каких странах побывали?
Но все
в один
голос решили, что Герасим Чубалов темный богач, и стали судить и рядить, гадать и догадываться, где б это он был-побывал,
в каких сторонах,
в каких городах и каким способом столь много добра накопил.
— Ну, уж ты и заершился, — мягким, заискивающим
голосом стал говорить Марко Данилыч. —
В шутку слова молвить нельзя — тотчас закипятится.
— А ты, земляк, за шутку не скорби,
в обиду не вдавайся, а ежели уж очень оскорбился, так прости Христа ради. Вот тебе как перед Богом говорю: слово молвлено за всяко просто, — заговорил Смолокуров, опасавшийся упустить хорошего Марка Евангелиста. — Так больно хороша икона-то? — спросил он заискивающим
голосом у Герасима Силыча.
Как на кустике зеленом
Соловеюшко сидит,
Звонко, громко он поет,
В терем
голос подает,
А по травке, по муравке
Красны девицы идут,
А котора лучше всех —
Та сударушка моя.
Белым лицом круглоличка
И наряднее всех.
Как Марфушу не признать,
Как милую не узнать?
Не до того было Панкратью, чтоб вступиться за брата: двое на него наскочило, один губы разбил — посыпались изо рта белые зубы, потекла ручьем алая кровь, другой ему
в бедро угодил, где лядвея
в бедро входит, упал Панкратий на колено, сильно рукой оземь оперся, закричал громким
голосом: «Братцы, не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый
в ясных очах, темным мороком покрыло их.
И про то ребятишки рассказывали, что слыхали они, как ночью
в Фатьянке песни поют, — слов разобрать нельзя, а слышится
голос песен мирских.
Со страстным увлеченьем, громко, порывисто говорила взволнованным
голосом Марья Ивановна. Глаза горели у ней, будто у исступленной. Немало тому подвился Марко Данилыч, подивилась и Дарья Сергевна, а Дуня, опустя взоры, сидела как
в воду опущенная. Изредка лишь бледные ее губы судорожно вздрагивали.
— Пора отложить суету, время вступить вам на «путь». Я сама
в ваши годы пошла путем праведным, — понизив
голос, сказала Варенька. — Однако пойдемте, я вам сад покажу… Посмотрите, какой у нас хорошенький садик — цветов множество, дядя очень любит цветы, он целый день
в саду, и мама тоже любит… Какие у нас теплицы, какие растения — пойдемте, я вам все покажу..
— Не давала б я, Николаюшка, великого и страшного заручения, не ставила б за чужую душу
в залог свою душу, ежели б не знала Дунюшки, —
в исступленье, диким, дрожащим
голосом сказала брату Марья Ивановна.
Все встали. На Марью Ивановну «накатило». Она была
в восторге,
в исступленье, слово ее было «живое слово, святое, вдохновенное, пророческое». Всем телом дрожа и сжимая грудь изо всей силы, диким, но торжественным каким-то
голосом запела она...
— Я пойду… разденусь… лягу
в постель… — слабым, упавшим
голосом проговорила Марья Ивановна, приподнимаясь с дивана. Варвара Петровна подхватила ее под руку и тихонько, с осторожностью повела едва передвигавшую ноги пророчицу.
— Так
в ней сам Бог?.. Так от нее от самой можно слышать слово вечной жизни? — воскликнула Дуня задрожавшим от волненья
голосом.
Когда явишься ты
в среде малого стада,
в сонме племени нового Израиля, и Божьи люди станут молиться на твоих глазах истинной молитвой, не подумаешь ли ты по-язычески, не скажешь ли
в сердце своем: «Зачем они хлопают так неистово
в ладоши, зачем громко кричат странными
голосами?..»
Там сказано: «Вот множество людей ото всех племен стоят пред престолом и пред агнцем
в белых одеждах с пальмовыми ветками
в руках и восклицают громким
голосом…».
И стали готовить Катеньку ко вступлению «на правый путь истинной веры»; когда же привезли ее
в Луповицы и она впервые увидала раденье, с ней случился такой сильный припадок, что, лежа на полу
в корчах и судорогах, стала она, как кликуша, странными
голосами выкрикивать слова, никому не понятные.
— Здоровенько ли, Пахом Петрович, поживаешь? — недвижно сидя на кожаном диване, ласковым
голосом спросил отец Израиль. — Господа
в добром ли здоровье? Что Николай Александрыч?.. Андрей Александрыч?.. Барыня с барышней?
В это самое время сквозь толпу продрался мальчишка лет девяти. Закинув ручонки за спину и настежь разинув рот, глядел он на Софронушку. А тот как схватит его за белые волосенки и давай трепать.
В истошный
голос заревел мальчишка, а юрод во всю прыть помчался с погоста и сел на селе у колодца. Народ вало́м повалил за ним. Осталось на погосте человек пятнадцать, не больше.
— Помните, бабы, как он Настасье Чуркиной этак же судьбу пророчил? — бойко, развязно заговорила и резким
голосом покрыла общий говор юркая молодая бабенка из таких, каких по деревням зовут «урви, да отдай». — Этак же спросили у него про ее судьбину, а Настасья
в те поры была уж просватана, блаженный тогда как хватит ее братишку по загорбку… Теперь брат-от у ней вон какой стал, торгует да деньгу копит, а Настасьюшку муж каждый Божий день бьет да колотит.
Медленным шагом, с важностью во взоре,
в походке и
голосе, Николай Александрыч подошел к столу, часто повторяя: «Христос воскресе! Христос воскресе!» Прочие стали перед ним полукругом — мужчины направо, женщины налево. И начали они друг другу кланяться
в землю по три раза и креститься один на другого обеими руками.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый
голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И постепенно
в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит
голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
И скоро звонкий
голос Оли //
В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею
в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца
в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но
в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик
в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека //
В кусты припадшего стрелка.