— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! —
входя в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку, целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня же там стройка к концу подходит… избы для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За всем самому надо присмотреть, а то народец-от у нас теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
Неточные совпадения
Степенной походкой
вошел Марко Данилыч, слегка отстранив от себя ярославцев, хотевших было с его степенства верхнюю одежу снять. Медленными шагами прошел он
в «дворянскую» — так назывались
в каждом макарьевском трактире особые
комнаты, где было прибрано почище, чем
в остальных. Туда не всякого пускали, а только по выбору.
Когда Смолокуров домой воротился, Дуня давно уж спала. Не снимая платья, он осторожно разулся и, тихонечко
войдя в соседнюю
комнату, бережно и беззвучно положил Дуне на столик обещанный гостинец — десяток спелых розовых персиков и большую, душистую дыню-канталупку, купленные им при выходе из трактира. Потом минуты две постоял он над крепко, безмятежным сном заснувшею девушкой и, сотворив над ее изголовьем молитву, тихонько вышел на цыпочках вон.
Мрачно ходил Марко Данилыч по
комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня
вошла. Думчивая такая, цвет с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные, не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется
в напрасных догадках.
Келейная девица
вошла… То была Евдокеюшка, племянница добродушной Виринеи, что прежде помогала тетке келарничать. Теперь
в игуменьиных
комнатах она прислуживала. Манефа велела ей самовар собрать и приготовить что следует к чаю.
— Свободно вам, Марко Данилыч? — спросила она, осторожно
входя в его
комнату. — Мне бы чуточку поговорить с вами.
Смеркалось, собрались Божьи люди перед входом
в сионскую горницу. Когда Николай Александрыч, осветив ее, отворил двери, прежде всех
вошли Дуня с Марьей Ивановной, Варенькой и Катенькой, а за ней Василисушка с Варварой Петровной, с Матренушкой и еще с одной богаделенной старушкой. Из сионской горницы они тотчáс пошли
в коридор. Там
в одной
комнате Дуню стали одевать
в «белые ризы»,
в другой Василисушку.
Молча
вошел в дом Марко Данилыч, молча шла за ним и Дарья Сергевна. Положив уставной семипоклонный начáл перед родительскими иконами, оглянул он пустые
комнаты и сказал вполго́лоса Дарье Сергевне...
Подали чай, любимую Денисовым молочную кашу из сорочинского пшена, рыбы, пирожков, варенья, разных плодов и ягод.
В его
комнату никто не смел
войти. Из рук Варвары Петровны и Марьи Ивановны Николай Александрыч за дверьми сам принимал и чай, и кушанья, но Егор Сергеич отказался от угощенья, пил только чай да съел небольшую грушу, и ту не всю.
Оба
вошли в отведенную Егору Сергеичу
комнату, и там он прилег на диван. Николай Александрыч сел у изголовья.
Когда настал час для сбора
в сионской горнице, все собрались и разошлись по одевальным
комнатам «облачаться
в белые ризы». Потом
вошли в сонм верных.
—
Войди же сюда, — сказала Марья Ивановна, отворяя дверь
в комнату, где обыкновенно складывались радельные рубашки и другие принадлежности хлыстовских молений. — Подожди тут. Только что кончится собор, он придет. Будь ему во всем послушна, во всем, что б ни сказал он, чего б от тебя ни потребовал.
Неслышными стопами
вошла Дуня
в комнату, где отец лежал на страдальческом ложе. Не слыхал он, как
вошла Дуня, и все еще оставался с закрытыми глазами. Она безмолвно опустилась на колени и
в тихих слезах склонилась головкой к подушке.
Осторожно взобрался он на крыльцо, поднялся
в верхний ярус дома и
вошел в хозяйские
комнаты, зная, что там все спят, потому что нигде, кроме
комнаты больного, огня не горело.
Вошел он
в комнату, где лежал Марко Данилыч. Там ни души не было. Покойник, совсем уж одетый, лежал под простыней. Подошел к нему Патап Максимыч и раздумался сам с собою.
Когда
вошли они
в комнату, где стоял покойник, их встретила Дарья Сергевна. Конца не было ее благодарностям за приезд Герасима Силыча. Познакомила его с Патапом Максимычем.
Вошел он
в комнату, где сидели и гости и хозяева. Со всеми поздоровавшись, поклонился он Дуне и весь побледнел. Сам ни словечка, стоит перед нею как вкопанный. Дуня слегка ему поклонилась и зарделась, как маков цвет. Постоял перед ней Самоквасов, робко, скорбно и страстно поглядел на нее, потом отошел
в сторону и вступил
в общий разговор. Аграфена Петровна улучила минуту и прошептала ему несколько слов. Немного погодя сказала она Дуне...
— Вы как поживаете, сударыня Дарья Сергевна? — спросил у ней Никифор Захарыч. Как только
вошел он
в комнату больной, она сложила «Пролог», положила его на стол и, опустя голову, недвижно сидела у изголовья Аксиньи Захаровны.
Неточные совпадения
Наконец
вошел он
в комнату, сел на стуле и предался размышлению, душевно радуясь, что доставил гостю своему небольшое удовольствие.
— Хорошо, хорошо, веди себя и вперед хорошо! — сказал Чичиков и
вошел в свою
комнату. Проходя переднюю, он покрутил носом и сказал Петрушке: — Ты бы, по крайней мере, хоть окна отпер!
Засим
вошли они
в комнату. Порфирий подал свечи, и Чичиков заметил
в руках хозяина неизвестно откуда взявшуюся колоду карт.
— Ну нет, не мечта! Я вам доложу, каков был Михеев, так вы таких людей не сыщете: машинища такая, что
в эту
комнату не
войдет; нет, это не мечта! А
в плечищах у него была такая силища, какой нет у лошади; хотел бы я знать, где бы вы
в другом месте нашли такую мечту!
Всякий призываемый
в барские покои обыкновенно отплясывал через весь двор босиком, но,
входя в сени, надевал сапоги и таким уже образом являлся
в комнату.