Приехал к Кисловым Пахом и, не
входя в дом, отпряг лошадку, поставил ее в конюшню, задал корму, втащил таратайку в сарай и только тогда пошел в горницы. Вообще он распоряжался у Кисловых, как у себя дома. И Степана Алексеича и Катеньку нашел он в спальне у больной и вошел туда без доклада. Все обрадовались, сама больная издала какие-то радостные звуки, весело поглядывая на гостя.
Неточные совпадения
Рядом с тем
домом поставил Марко Данилыч обширные прядильни, и скоро смолокуровские канаты да рыболовные снасти
в большую славу
вошли и
в Астрахани, и на Азовском поморье.
Терентьевна не то что
в церковь, к церковнику
в дом войти считала таким тяжелым грехом, что его ни постами, ни молитвами не загладишь.
Потому Красноглазихе
в старообрядских
домах и было больше доверия, чем прощелыге Ольге Панфиловне, что, ходя по раскольникам из-за подарков, прикидывалась верующею
в «спасительность старенькой веры» и уверяла, что только по своему благородству не может открыто
войти в «ограду спасения» и потому и живет «никодимски».
Подъехав к
дому Феклистову, Петр Степаныч
вошел к нему
в белую харчевню. Были будни, день не базарный,
в харчевне нет никого, только
в задней горнице какие-то двое приказных шарами на бильярде постукивали. Едва успел Петр Степаныч заказать селянку из почек да подовый пирог, как влетел
в харчевню сам хозяин и с радостным видом кинулся навстречу к богатому казанцу.
Еще не успел возвратившийся странник
войти под кровлю отчего
дома, как вся Сосновка сбежалась поглазеть на чудо дивное, на человека, что пятнадцать годов
в мертвых вменяем был и вдруг ровно с того света вернулся.
Когда Герасим
вошел в родительский
дом и, помолившись семейным иконам, оглянул с детства знакомую избу, его сердце еще больше упало.
Рад был такой чести Марко Данилыч; не веря глазам, бегом он выбежал из
дома встречать знатную, почетную гостью и слов придумать не мог, как благодарить ее. Только что
вошла в комнаты Марья Ивановна, вбежала радостная Дуня и со слезами кинулась
в объятия нежданной гостьи.
Все дивились перемене
в образе жизни Луповицких, но никто не мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она. Был
в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались
в ее квартире и совершали странные обряды. С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и сам он и жена его, женщина набожная, кроткая и добрая,
вошли в союз, а воротясь
в Луповицы, завели у себя
в доме тайные сборища.
А
в дому Луповицких меж тем убирали столы, украшали их, уставляли ценными напитками и плодами своих теплиц.
Входили в столовую гости веселые, говорливые, садились за столы по местам. Шуткам и затейным разговорам конца не было, одни хозяева, кроме Андрея Александрыча, все время оставались сдержанны и холодны. Изронят изредка словечко, а ни за что не улыбнутся.
Дуня уведомляла отца, что Марья Ивановна едва ли не до зимы пробудет у своих родных и что знакомый ему Поликарп Андреич Сивков,
войдя в ее положение, отправляет ее
в родительский
дом с надежной женщиной, своей сродницей.
Осторожно взобрался он на крыльцо, поднялся
в верхний ярус
дома и
вошел в хозяйские комнаты, зная, что там все спят, потому что нигде, кроме комнаты больного, огня не горело.
Только что
вошла Дуня
в отцовский
дом, письма ей подали. Они только что получены были Герасимом Силычем, и он, с часу на час ожидая хозяйку, удержал их у себя. Оба письма были из Луповиц: одно от отца Прохора, другое от Вареньки.
Николай Петрович продолжал ходить и не мог решиться
войти в дом, в это мирное и уютное гнездо, которое так приветно глядело на него всеми своими освещенными окнами; он не в силах был расстаться с темнотой, с садом, с ощущением свежего воздуха на лице и с этою грустию, с этою тревогой…
Мы
вошли в дом. Молодой малый, в длинном кафтане из синего толстого сукна, встретил нас на крыльце. Радилов тотчас приказал ему поднести водки Ермолаю; мой охотник почтительно поклонился спине великодушного дателя. Из передней, заклеенной разными пестрыми картинами, завешенной клетками, вошли мы в небольшую комнатку — кабинет Радилова. Я снял свои охотничьи доспехи, поставил ружье в угол; малый в длиннополом сюртуке хлопотливо обчистил меня.
— В сущности, город — беззащитен, — сказал Клим, но Макарова уже не было на крыше, он незаметно ушел. По улице, над серым булыжником мостовой, с громом скакали черные лошади, запряженные в зеленые телеги, сверкали медные головы пожарных, и все это было странно, как сновидение. Клим Самгин спустился с крыши,
вошел в дом, в прохладную тишину. Макаров сидел у стола с газетой в руке и читал, прихлебывая крепкий чай.
Неточные совпадения
Прогулку сделали они недалекую: именно, перешли только на другую сторону улицы, к
дому, бывшему насупротив гостиницы, и
вошли в низенькую стеклянную закоптившуюся дверь, приводившую почти
в подвал, где уже сидело за деревянными столами много всяких: и бривших и не бривших бороды, и
в нагольных тулупах и просто
в рубахе, а кое-кто и во фризовой шинели.
— Извините меня: я, увидевши издали, как вы
вошли в лавку, решился вас побеспокоить. Если вам будет после свободно и по дороге мимо моего
дома, так сделайте милость, зайдите на малость времени. Мне с вами нужно будет переговорить.
Мещанин
вошел в ворота одного большого
дома.
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру,
в новый
дом,
в четвертый этаж. На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно.
Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой
в руках; «дворник, значит; значит, тут и есть контора», и он стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
Первенствующую роль
в доме играла супруга братца, Ирина Пантелеевна, то есть она предоставляла себе право вставать поздно, пить три раза кофе, переменять три раза платье
в день и наблюдать только одно по хозяйству, чтоб ее юбки были накрахмалены как можно крепче. Более она ни во что не
входила, и Агафья Матвеевна по-прежнему была живым маятником
в доме: она смотрела за кухней и столом, поила весь
дом чаем и кофе, обшивала всех, смотрела за бельем, за детьми, за Акулиной и за дворником.