Неточные совпадения
Издревле та сторона
была крыта лесами дремучими, сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные;
лет за пятьсот и поболе того русские люди стали селиться в той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский, в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей и расселил их по Волге, по Оке и по Кудьме. Так летопись говорит, а народные преданья вот что сказывают...
Зараз двух невест братья приглядели — а
были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той и другой по восьмнадцатому годочку только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том
году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо
было в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в один день.
Каждый
год не по одному разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный дом, такой, что и в губернском городе
был бы не из последних…
А
годов ему еще немного
было — человек в самой поре, и хоть вдовец, а любой невесте жених завидный.
Отец-от отопком щи хлебал, матенка на рогожке спала, в одном студеном шушунишке по пяти
годов щеголяла, зато какая-то, пес их знает,
была елистраторша, а дочку за секлетаря, что ли, там за какого-то выдала…
В тот день Дуня именинница
была, восемь
годов ей минуло.
— Ну нет, Марко Данилыч, за это я взяться не могу, сама мало обучена, — возразила Дарья Сергевна. — Конечно, что знаю, все передам Дунюшке, только этого
будет ей мало… Она же девочка острая, разумная, не по
годам понятливая — через
год либо через полтора сама
будет знать все, что знаю я, — тогда-то что ж у нас
будет?
— А в позапрошлом
году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала
было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж и то надо взять, Марко Данилыч, не нашего ведь она согласу…
— Да уж лето-то пущай ее погуляет, пущай поживет со мной… Ради ее и на Низ не поеду —
побуду останное время с Дунюшкой, нагляжусь на нее, голубушку, — сказал Смолокуров.
И хоть та
лет на пять
была постарше ее, но дружба завязалась между ними неразрывная.
Груня имела большое влияние на подраставшую девочку, ее да Дарью Сергевну надо
было Дуне благодарить за то, что, проживши семь
лет в Манефиной обители, она всецело сохранила чистоту душевных помыслов и внедрила в сердце своем стремление к добру и правде, неодолимое отвращенье ко всему лживому, злому, порочному.
За
год до того, как Дуне домой под отеческий кров надо
было возвратиться, еще новый домик в Манефиной обители построился, а убран
был и разукрашен, пожалуй, лучше Дунина домика — Марья Гавриловна жить в Комаров из Москвы переехала.
В семь
лет злоречие кумушек стихло и позабылось давно, теперь же, когда христовой невесте стало уж под сорок и прежняя красота сошла с лица, новые сплетки заводить даже благородной вдовице Ольге Панфиловне
было не с руки, пожалуй, еще никто не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в глаза вестовщице.
Шестнадцати
лет еще не
было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи то́тчас одна за другой стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись
было свахи с купеческими сыновьями из того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест,
был готов. Сына городского головы сватали — и тому тот же ответ.
Оптовый торг рыбой прямо с судов ведут: потому и не
было у Смолокурова в ярманке лавки ни своей, ни наемной, каждый
год живал он на которой-нибудь из баржей, каюты хорошие
были в баржах-то устроены.
— Вот тебе, Дунюшка, и подруги, — молвил Марко Данилыч, весело обращаясь к дочери. — Зиновий Алексеич великий мне приятель. Хозяюшка его, Татьяна Андревна, женщина стоющая, дочки распрекрасные, скромные, разумные, меньшая-то ровесница тебе никак
будет, а большенькая
годом либо двумя постарше… Вот ужо ознакомитесь… Сегодня же надо
будет повидаться с ними.
— Самый он и
есть, — молвил Марко Данилыч. — Зиновий Алексеич допрежь и сам-от на той мельнице жил, да вот
годов уж с пяток в городу́ дом себе поставил. Важный дом, настоящий дворец. А уж в доме — так чего-чего нет…
— И обойду, и посмотрю, и на весах прикину и свою, и чужую, — гневно говорил Смолокуров. — А уж копейки разбойнику не спущу… Знаю я вас, не первый
год с вами хоровожусь!.. Только и норовят, бездельники, чтобы как ни на
есть хозяину в шапку накласть…
— С покойным его родителем мы больше тридцати
годов хлеб-соль важивали, в приятельстве
были… — продолжал Зиновий Алексеич. — На моих глазах Никитушка и вырос. Жалко тоже!.. А уж добрый какой да разумный.
Был тут еще Веденеев Дмитрий Петрович, человек молодой, всего друго
лето стал вести дела по смерти родителя.
И Орошин и другие рыбники Митенькой звали Веденеева, хоть этот Митенька ростом
был вершков тринадцати, а возрастом далеко за двадцать
лет.
— Нельзя мне нонешний
год на караване жить, — прихлебывая чай, отвечал Марко Данилыч. — Дочку привез с собой, хочу ей показать Макарьевскую. В каюте
было бы ей беспокойно. Опять же наши товары на этот счет не больно подходящие — не больно пригоже попахивают.
С сотню
годов и побольше того, когда еще красивый Вольск
был дворцовой слободой Малы́ковкой, дедушка Зиновья Алексеича перебивался с копейки на копейку, а в пугачевщину и совсем разорился.
Промысел его не из важных
был; в дырявых лаптях, в рваной рубахе, с лямкой на груди каждое
лето он раза по два и по три грузными шагами мерил неровный глинистый бечевник Волги от Саратова до Старого Макарья али до Рыбной.
Год толковали, на другой — перестали, — новые толки в народе явились, старые разводить
было не к чему, да и некогда.
По пятнадцатому
году, когда тот дом только что обстроен
был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы на свете не согласилась на старости
лет перебраться на новое место.
Хоть Лиза двумя
годами была постарше сестры, но в их наружности почти никакой разницы не
было: похожи друг на дружку, ровно две капли воды.
Года полтора от свах отбоя не
было, до тех самых пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо
было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
Хоть снежку на перву порошу Зиновéй в тот
год и не принес, а Доронин, не
будучи псовым охотником, про Зиновьев праздник и не слыхивал, однако ж задумал
было в тот день на всю знакомую Москву пир задать.
Зиновьи раз только в
году бывают — всем знакомым, кто в святцы поглядывает,
было известно, что их поволжский гость в тот день именинник…
Лет десять ему
было уж, Микитушке, как родитель его, наскучив одинокой жизнью и тем, что в его богатом доме без бабы пустым пахло, без прямой хозяйки все лезло врознь, — вздумал жениться на бедной молоденькой девушке.
— Помоложе тебя
буду, а живешь же с попадьей да детей еще плодишь, — ответил сурово жених. — Не гляди на меня, что волосом бел, то знай, что я крепостью цел.
Году не минет — крестить позову.
И родных своих по скорости чуждаться стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух
лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что
будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
— Какое же тут богохульство? — с живостью возразил Зиновий Алексеич. —
Год на
год, век на век не подходят. Всякому времени довлеет злоба его. Тогда надо
было кабалу, теперь другое дело. Тогда кабала
была делом благословенным, теперь не то.
— Двести
лет назад можно
было в кабалу отдавать, а теперь нельзя, — сказал Дмитрий Петрович. — Господень закон только вечен, а людские законы временные, потому они и меняются.
Расходятся мирно и тихо по избам, и там в первый раз после
лета вздувают огни. Теперь барские дожинные столы перевелись, но у зажиточных крестьян на Успеньев день наемным жнеям и жнецам ставят еще сытный обед с вином, с пивом и непременно с деженем, а после обеда где-нибудь за околицей до поздней ночи молодежь водит хороводы, либо, рассевшись по зеленому выгону,
поет песни и взапуски щелкает свежие, только что созревшие орехи.
Ведь каждая, почесть, сызмальства живет в обители, иная, может
быть,
лет пятьдесят на родине-то и не бывала, сродники-то у ней примерли, а которые вновь народились, те все одно что чужие.
— Красота-то где
будет церковная? Ведь без малого двести
годов сияла она в наших часовнях, двести
годов творились в них молитвы по древнему чину за всех христиан православных… И того лишиться должны!.. Распу́дится наше словесное стадо, смолкнет пение за вся человеки и к тому не обновится… Древнее молчание настанет… В вертепах и пропастях земных за имя Христово придется нам укрываться…
— Дела такие подошли, матушка, — озабоченно отвечал Самоквасов. — В Москве
был, в Питер ездил, теперь вот здесь третью неделю живу. Нонешним
годом, не знаю, вдругорядь-то и попаду ли я к вам.
По три
года каждым
летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого
года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что
будет злою женой, неугодливой.
А крещеное имя
было ему Корней Евстигнеев.
Был он тот самый человек, что когда-то в молодых еще
годах из Астрахани пешком пришел, принес Марку Данилычу известие о погибели его брата на льдинах Каспийского моря. С той поры и стал он в приближенье у хозяина.
Думал Меркулов пароход кабестанный нанять — и тут неудача: пароходов по Волге в то время еще немного ходило, и все они
были заподряжены на целое
лето.
— А то могу доложить вашей милости, что по нонешнему
году этот товар самый что ни на
есть анафемский. Провалиться б ему, проклятому, ко всем чертям с самим сатаной, — отвечал Корней.
— Кто ее знает… Теперь вот уж более пятнадцати
лет, как этакую дурь на себя напустила, — сказал Василий Петрович. — Теперь уж ей без малого сорок
лет… Постарела, а посмотреть бы на нее, как
была молоденькой. Что за красота
была. Просто сказать — ангел небесный. И умная она барыня, и добрая.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в
году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера
была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
— Мы с тобой не доживем, хоть бы писано на роду нам
было по сотне
годов прожить… Сразу старых порядков не сломаешь. Поломать сильной руке, пожалуй, и можно, да толку-то из того не выйдет… Да хотя бы и завелись новые порядки, так разве Орошины да Смолокуровы так вдруг и переведутся?.. Станут только потоньше плутовать, зато и пошире.
— Не богата здоровьем, — молвил Ермило Матвеич. — А впрочем, старица тверда. По моему рассужденью, какие бы ей беды впереди ни
были, все-таки до ста
годов проскрипит… Плотию хоша немощнá, зато духом ух какая крепкая! Кремень старица, как
есть железная!..
Когда я говорил с ней, не думал еще тогда так скоро у вас
быть, полагал даже, что вряд ли нынешним
годом и удастся мне в Комаров-от попасть.
Вот уж теперь без
году тридцать
лет прошло, как вздела я иночество, а
была тогда еще моложе Флены Васильевны — на двадцать втором годике ангельского чина сподобилась я, многогрешная.
— Третье
лето так прошло у нас, каждое
лето пуще и пуще он ко мне приставал, бежала бы я с ним и уходом повенчалася, а я каждый раз злее да злее насмехалась над ним. Только в нынешнем
году, вот как в Петровки он
был здесь у нас, стало мне его жалко… Стала я тогда думать: видно, вправду он сильно меня полюбил… Больно, больно стала жалеть его — и тут-то познала я, что сама-то люблю его паче всего на свете.