Неточные совпадения
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие,
что не приведи Господи: одни
Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела,
что нелеть и глаголати… другие,
что у мастериц обучались, все, сколько ни
знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Радостно блеснули взоры Дарьи Сергевны, но она постаралась подавить радость, скрыть ее от Марка Данилыча, не показалась бы она ему обидною. «Тому, дескать, рада,
что хозяйство покидает и дом бросает
Бог знает на чьи руки».
От пароходов ли это, от другого ли
чего —
Бог ее
знает.
— Сговоришь с ним!.. Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было, как он, ничего не видя, никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом,
что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши дела, так он и не
знай что со мной поделает… Ей-Богу!
— Сами
знаете, Марко Данилыч,
что не падок я на новости. Дело, дедами насиженное, и то дай
Бог вести, — молвил Самоквасов.
— Ну тебя к
Богу, Онисим Самойлыч! Сам
знаешь,
что не дело говоришь, — отвернувшись от Орошина, с досадой проговорил Смолокуров.
— Ах ты, пропасть какая! — отчаянным голосом вскликнул Никита Федорыч. — Это
Бог знает на
что похоже! Ниже рубля!..
Что ж это такое?
—
Что ж делать, батюшка? — сказала Татьяна Андревна. — Долго ждали, маленько-то подождут. Да вот еще
Бог знает, скоро ли Никитушка со своим тюленем покончит…
— Зачем же это она так рядится? — спросил Никита Федорыч. — Старица не старица, а
Бог знает на кого похожа. В дорогу,
что ли, она так одевается?
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от
Бога. От врага наваждение, потому
что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
Таково вышло первое свиданье после долгой разлуки… И
Бог знает,
чем бы оно кончилось, если б сидевшей в смежной комнате Татьяне Андревне не послышался тихий сдержанный голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо целовала его и кропила слезами омрачившееся его лицо.
— Вот
что я хотел сказать тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так как, значит, мы с тобой приятели… Не
знаю, как у тебя, а у меня вот перед
Богом, опричь тебя, другого близкого человека нет в целом свете… И люблю я тебя, Никита, ото всей души.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный,
Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы
знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был,
что ты устроишь мое счастье.
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив руку на ее плечо. —
Бог не без милости, не унывай, а на него уповай. Снова пошлет он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к нему с земной печалью, а он, свет, к нам с небесной милостью. Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То
знай,
что на каждого человека
Бог по силе его крест налагает.
— Ну, слава
Богу, — молвила мать, погладив сына по головке и прижав его к себе. — Давеча с утра, сама не
знаю с
чего, головушка у него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я совсем. Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь к деверю.
Торговля не
Бог знает какие барыши ей давала, но то было тетке Арине дороже всего,
что она каждый день от возвращавшихся с работ из города сосновских мужиков, а больше того от проезжих,
узнавала вестей по три короба и тотчас делилась ими с бабами, прибавляя к слухам немало и своих небылиц и каждую быль красным словцом разукрашивая.
— Удочка-то маловата, Марко Данилыч. Вот
что, — молвил Чубалов. А сам думает: «Вот Бог-от на мое счастье нанес его. Надобно вкруг его покружить хорошенько… На деньги кремень, а кто
знает, может быть, и расщедрится».
— Мошенник,
что ли, я какой? Ты бы еще сказал,
что деньги подделываю… Кажись бы, я не заслужил таких попреков. Меня, слава
Богу, люди
знают, и никто ни в каком облыжном деле не примечал… А ты
что сказал? А?..
И
Бог знает, с
чего она напала на нее.
Как только спозналась с ней,
Бог знает,
что забродило у Дуни в головушке.
Люди не познали,
что Бог с ними ходит,
Над ним надругались — вины не сыскали,
Все не
знали в злобе,
что тебе сказати,
Рученьки пречисты велели связати,
На тебя плевали, венец накладали,
Отвели к Пилату, чтоб велел распяти,
А ты, милосердый, терпеливый, агнец,
Грех со всех снимаешь, к Отцу воздыхаешь:
«Отпусти им, Отче, — творят,
что не ведят».
— Не испытывай, Степанушка, судеб Божиих, — сказал Пахом. — Не искушай Господа праздными и неразумными мыслями и словесами. Он, милостивый, лучше нас с тобой
знает,
что делает. Звезды небесные, песок морской, пожалуй, сосчитаешь, а дел его во веки веков не постигнешь, мой миленький. Потому и надо предать себя и всех своих святой его воле. К худу свят дух не приведет, все он творит к душевной пользе избрáнных людей, некупленных первенцев
Богу и агнцу.
— Ох, уж не
знаю я, Варенька,
что и сказать тебе нá это, — с отчаянной тоской отвечала Дуня. — Влечет меня сокровенная тайна. Но зачем эти скаканья, зачем прыганья и круженья? Соблазняет… Зачем кричат, зачем машут полотенцами?.. Ей-Богу, ровно пьяные…
— Да я, ей-Богу… Марко Данилыч… не
знаю… Сами изволите
знать… в смерти и в животе
Бог волен, — робко заговорил Белянкин, увидав,
что Смолокуров даже побагровел от досады.
—
Бог их
знает,
что зá люди.
— Молятся! Как же!.. Держи карман!..
Знаю я их вдосталь! — сказал на то Патап Максимыч. — Одна только слава,
что молятся… У них
Бог — чрево… Вот
что… Давно бы пора в порядок их привести…
Что молчишь, зятек?.. — с лукавой улыбкой обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. — Изрони словечко — ихнее дело тебе за обычай. Молви гостям, правду аль нет говорю.
— Грех ее осуждать, Михайло Васильич, — вступилась Аграфена Петровна. — Нешто
знала она,
что будет впереди? Ежели б
знала, не так бы дело повела… Из любви все делала, и потому не взыщутся ее грехи. В Писании-то
что сказано?.. Сказано,
что любовь много грехов покрывает. Даст
Богу ответ один Алексей.
— Очень близко, — отвечал отец Прохор. — И ежели,
Бог даст, увидитесь, лихом она меня не помянет. А могу ли я у вас попросить какого-нибудь видимого знака в доказательство,
что близки вы с Авдотьей Марковной? — продолжал после короткого молчания отец Прохор. — Извините, не
зная вас лично, вполне довериться не могу…
—
Знаю я ее,
знаю, — торопливо молвила Аграфена Петровна. — С год тому назад сделала она для меня такое благодеяние,
что никогда его нельзя забыть. Маленькую дочку мою от верной смерти спасла — из-под каретных колес ребенка выхватила. Не будь Марьи Ивановны, до смерти бы задавили мою девочку… Всегда
Богу за нее молюсь и почитаю благодетельницей.
—
Бог ее
знает, — сказала Аграфена Петровна. — Мало ль какие слухи по народу стали теперь обноситься — всего не переслушаешь. Толкуют,
что какой-то особой веры держится она, фармазонской,
что ли, какой.
Промолчал отец Прохор. Не пускался он с Аграфеной Петровной в откровенности, боясь, чтобы коим грехом его слова не были перенесены в барский дом. Конечно, Дуня обещалась не оставлять его своей помощью, однако ж лучше держать себя поопасливей — береженого и
Бог бережет. А дело,
что началось насчет хлыстов, еще кто его
знает чем кончится.
— Увидитесь,
Бог даст, с Авдотьей Марковной, пусть она сама расскажет вам про все, — молвил отец Прохор. — А теперь вот
что я скажу вам: Марья-то Ивановна, стало быть,
знает вас?
Знает, стало быть, и то,
что вы с Авдотьей Марковной близки?
— Не
знаю,
что и сказать вам, Патап Максимыч, — утопая в слезах, ответила Дуня. — Ничего я не
знаю, ничего не понимаю. Делайте как угодно, как вам Господь
Бог на мысли положит.
Собравшись с последними силами, Марко Данилыч испустил было крик, но так тихо, так беззвучно,
что никто и не слыхал его. Беспомощным лежал грозный некогда Смолокуров перед Корнеем.
Что думал он в то время, один
Бог его
знает, но злобно глядел он померкающими очами на нахала приказчика.
И,
Бог знает,
что из этого выведут.
Говорят,
что это сделать было очень легко, да и денег требовалось бы не
Бог знает сколько, так
что при теперешних твоих достатках освободить тетеньку было бы делом пустяшным.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь
узнать вам от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал
бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому
что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все,
что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», —
Бог ведает, трудно
знать,
что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Старуха задумалась. Она видела,
что дело, точно, как будто выгодно, да только уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же
бог знает откуда, да еще и в ночное время.
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря,
что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика,
что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом,
что при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги человека
бог знает в какие места, так
что после нигде и отыскать его нельзя было.