Неточные совпадения
— Мое дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. —
А по моему рассужденью, было бы очень хорошо,
если б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам, что у нас в Комарове однажды случилось, не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, —
а в соседней в одной.
Ден пять прошло после тех разговоров. Про отправленье Дунюшки на выучку и помина нет. Мать Макрина каждый раз заминает разговор о том,
если зачнет его Марко Данилыч, то же делала и Дарья Сергевна. Иначе нельзя было укрепить его в намеренье,
а то, пожалуй, как раз найдет на него какое-нибудь подозренье. Тогда уж ничем не возьмешь.
— Стряпущую-то, пожалуй, и не надо, — молвила Макрина, — кушанье будет им от обители, из матушкиной кельи станут приносить,
а не то,
если в угоду, с чапуринскими девицами станет обедать и ужинать. Поваднее так-то будет, они ж ей погодки, ровесницы — подругами будут.
—
Если все так, так, по мне, ничего, — молвил Марко Данилыч. —
А как насчет обученья? Это и для Дуни, и для меня самое первое дело.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да
если бы была и постарше, так он бы ее за дворянина не выдал,
а только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
«Вот
если бы пуда в три осетра вытянули, — он говорил, — либо белугу, тогда бы дело иное,
а это что?
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. —
Если бы жил он по-хорошему-то, много бы лучше для него было. Без людей и ему века не изжить,
а что толку, как люди тебе на грош не верят и всячески норовят от тебя подальше.
— Так уж завтра, пожалуйста, порешим с тюленем-то. Я на тебя в полной надежде. Встанем пораньше, я схожу на Гребновскую, поразузнаю там про последние цены, и ты узнай,
а там, Бог даст, и покончим… Пожалуйста, не задержи. Мне бы ко дворам поскорей — завод пора в ход пускать.
Если бы завтра с тобой мы покончили, послезавтра бы отправился,
а товар принять приказчика оставил бы. Завтрашнего числа он должен беспременно сюда приехать.
А он ведь получил уж письмо из Царицына, был, конечно, у Дорониных, виделся с Лизой, знает, здорова ли она,
если еще больше чего-нибудь не знает…
«
А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу —
а по лицу правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают.
Если Митеньке сказано, отчего и другим было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
— Уйду!.. И никогда тебе не видать меня больше… Сейчас же уйду,
если слово одно молвишь мне про матушку! Не смей ничего про нее говорить!.. Люблю тебя, всей душой люблю, ото всего сердца, жизнь за тебя готова отдать,
а матушки трогать не смей. Не знаешь, каково дорогá она мне!..
— Когда корабль соберется, когда властью и велением духа будут собраны люди Божьи во едино место в сионскую горницу, — ответила Варенька, —
если будет на то воля Божия, и тебя допустят посмотреть и послушать, хоть ты пока еще и язычница… Кто знает? Может быть, даже слово будет к тебе. Редко,
а это иногда бывает.
— Как к нему писать? — молвил в раздумье Николай Александрыч. — Дело неверное. Хорошо,
если в добром здоровье найдешь его,
а ежели запил? Вот что я сделаю, — вложу в пакет деньги, без письма. Отдай ты его
если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет.
А не отпустят Софронушки, и пакета не отдавай…
А войдя к кому доведется — прежде всего золотой на стол. Вкладу, дескать, извольте принять. Да, опричь того, кадочку меду поставь. С пуд хоть, что ли, возьми у Прохоровны.
Язык высунет — к худу, выбранит кого,
а лучше того
если ударит — к счастью, свечку подаст либо деревянного масла — к покойнику, просвирку — к изобилию.
А ежель возьмет что в лавке Софронушка, не то чтобы деньги с него спросить, накланяются еще досыта за такую милость, руки и полы расцелуют, потому что
если он хоть самую малость возьмет, значит хозяин весь залежалый товар поскорости с барышом распродаст.
—
Если, примерно будь сказано, теперича нам сложиться наличными, сколько у кого есть, и скупить у доронинских зятьев весь ихний товар, тогда бы, ставь покупатели цены, какие хотят, пуда никому из них негде купить. Поневоле к нам придут и заплатят, сколько мы ни запросим.
А купивши у Меркулова с Веденеевым весь караван по объявленной ими цене, какие барыши мы получим!..
— Так вот что: сейчас распорядись, чтоб улицу против дома и против всего дворового места устлали соломой, — продолжал городничий. — Это для порядка. Во всех хороших городах и в самом даже Петербурге так делается,
если занеможет знатный или богатый человек, — заметил градоначальник стоявшему возле лекарю. — Чтоб сейчас же устлали! — прикрикнул он Василью Фадееву. —
А ежели через полчаса мое приказанье исполнено не будет, розгачей отведаешь. Шутить не люблю… Смотри ж, любезный, распорядись.
И тут не согласился сесть Василий Фадеев и не сел бы,
если бы Чапурин не взял его зá плечи и насильно не усадил. Присел на краешке стула Фадеев, согнулся в три погибели, вытянул шею,
а сам, не смигаючи, раболепно глядит на Чапурина.
— Праздников не вычитает, — зашептали в артели, — не то что Смолокуров. У того праздники из счету вон,
а в субботу,
если в баню пойдешь, вычет за половину дня.
А сама, лежа на постели, думает: «Тятенька зовет… Сейчас же зовет. Пишет: «Ежель не скоро привезет тебя Марья Ивановна, сам приеду за тобой…» Господи!..
Если в самом деле приедет! Насквозь увидит все, никакая малость не ухоронится от него… И Дарья Сергевна торопит.
А как уедешь? Одной нельзя,
а Марья Ивановна совсем, кажется, забыла про Фатьянку…
А оставаться нельзя. Обман, неправда!.. Как же быть? Научи, Господи, вразуми!..»
— Конечно,
если б из мужчин кто поехал, — отвечала Варенька. —
А кому ехать? Батюшке хозяйства нельзя оставить, дяде — корабля.
Обманщику или выдавшему тайну людей Божьих сторонним такое настает житье, что
если не удастся ему бежать из корабля, то рано ли, поздно ли он кинется в реку либо в колодезь,
а не то отравится либо удавится.
— Значит,
если бы Смолокуров теперь же покончился, так года полтора либо два с половиной ей быть при попечителе, — сказал Андрей Александрыч. —
А есть ли такие люди, кому старик так бы верил, что назначил бы к дочери в попечители?
— Говори, Николаюшка, — отозвался Денисов. — Спокойно стану отвечать на твои вопросы,
если только вдруг на меня не накатит.
А скажу я тебе, сподобился я дара — частенько на меня накатывает. Бываю вне ума, когда сходит на меня ум Божественный. Тогда, пожалуй, тебе и не понять моих слов… Дураком сочтешь, юродивым.
— Бывает, — несколько подумавши, ответил Егор Сергеич. — Но, кажется мне, иногда он прикидывается юродивым. «Новые язы́ки, — сказал он мне однажды, — нужны для привлечения в праведную веру неверных. Они увидят и услышат, и будет это для них знамением,
если же на соборе никого нет из неверных,
а одни только верные, тогда не нужны и напрасны новые язы́ки, тогда надо только радеть и пророчествовать».
— Нарочно не говорил я, что араратские рассказывают про иерусалимского старца и про христа и царя Максима, — сказал Денисов. — Боялся запугать ее. Ты ведь говорил, что от этих сказаний возникло в ней охлаждение к вере.
Если она будет на соборе, тоже ни слова об этом не скажу.
А надо, чтоб она была. Пускай не радеет, пускай ничего не говорит, оденется во что хочет… Шутка сказать — миллион! Не надо его упускать, надо, чтоб она волей или неволей осталась у вас.
— Эта тайна очистит и освятит тебя. Бесплотным силам будешь подобна, и не будет к тебе приступа от горделивого духа злобы и нечестия, — продолжала Марья Ивановна. — Пойдем — ты ведь не принимаешь участия: не радеешь и в слове не ходишь. Все равно,
если уйдешь из сионской горницы. Здесь нельзя говорить,
а я хочу кой-что сказать тебе. Пойдем же.
А все бы лучше,
если бы на это время и поселились здесь в доме у Авдотьи Марковны, — говорил Чапурин.
А лучше бы всего,
если бы с нею вовсе вы не видались.
—
А что, Дунюшка, пошла бы ты за Петра Степаныча,
если б он к тебе присватался? — спросила вдруг у ней Аграфена Петровна.
— Ни в токарню, ни в красильню ни за что на свете не пойду — очень уж обидно будет перед батраками, — сказал Василий Борисыч. — Да к тому же за эти дела я и взяться не сумею. Нет, уж лучше петлю на шею, один, по крайней мере, конец.
А уж
если такая милость, дядюшка, будет мне от тебя, так похлопочи, чтобы меня при тебе он послал. У тебя на чужой стороне буду рад-радехонек даже на побегушках быть, опять же по письменной части во всякое время могу услужить. Мне бы только от Парашки куда-нибудь подальше.
А у самого не то на уме. «
Если бы только из заволжских лесов выбраться, уехал бы к старым своим благодетелям, авось бы поладили как-нибудь».
Никифор Захарыч убедился, что он сбился с дороги и не может опознаться, в какие места заехал,
а казалось ему, что отъехали они уже верст пятнадцать,
если не больше.
А по времени,
если будет Богу угодно, все мои достатки ему с Груней пополам отдам.