Неточные совпадения
Только матушка Манефа
с той поры,
как вы уехали, все грозит разогнать наши беседы и келарню по вечерам запирать, чтобы не смели, говорит, собираться девицы из чужих обителей.
Крепко было слово, сказанное Настей. Патап Максимыч не уснул от него после обеда. А этого
с ним лет пять не случалось,
с тех самых
пор,
как, прослышав про сгоревшие на Волге, под Свияжском, барки, долго находился он в неизвестности: не его ли горянщина погорела.
— Так и сказала. «Уходом», говорит, уйду, — продолжал Патап Максимыч. — Да посмотрела бы ты на нее в
ту пору, кумушка. Диву дался, сначала не знал,
как и говорить
с ней. Гордая передо мной такая стоит, голову кверху, слез и в заводе нет, говорит
как режет, а глаза
как уголья, так и горят.
Обедать работники пошли. В
ту пору никто в красильный подклет, кроме хозяина, не заглядывал, а его не было дома. Фленушка тотчас смекнула, что выпал удобный случай провести Насте
с полчасика вдвоем
с Алексеем. Шепнула ему, чтоб он,
как только работники по избам обедать усядутся, шел бы в красильный подклет.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, —
с самой
той поры,
как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
И Заплатин и Скорняков оказались тоже старыми приятелями Стуколова; знал он и Никифора Захарыча, когда
тот еще только в годы входил. Дочерей Патапа Максимыча не знал Стуколов. Они родились после
того,
как он покинул родину.
С тех пор больше двадцати пяти годов прошло, и о нем по Заволжью ни слуху ни духу не было.
— Горько мне стало на родной стороне. Ни на что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло
с той поры, а
как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
— А вот еще ихняя памятка, — продолжал игумен, распахивая грудь и указывая на оставшиеся после ожога белые рубцы, — да вот еще перстами не двигаю
с тех пор,
как они гвоздочки под ноготки забивали мне.
Только!.. Вот и все вести, полученные Сергеем Андреичем от отца
с матерью, от любимой сестры Маринушки. Много воды утекло
с той поры,
как оторвали его от родной семьи, лет пятнадцать и больше не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда прочитал письмо Серапиона и записочку на свертке, в сердце у него захолонуло, и Божий мир пустым показался… Кровь не вода.
И случился тут соблазн,
какого не бывало в скитах керженских, чернораменских
с тех пор,
как зачинались они…
— Приехала, матушка, в
ту пятницу прибыла, — ответила казначея. — Расчет во всем подала
как следует — сто восемьдесят привезла, за негасимую должны оставались. Да гостинцу вам, матушка, Силантьевы
с нею прислали: шубку беличью, камлоту на ряску, ладану росного пять фунтов
с походом, да масла бутыль, фунтов, должно быть, пятнадцать вытянет. Завтра обо всем подробно доложу, а теперь не
пора ли вам и покою дать? Устали, чай,
с дороги-то?
— Живут помаленьку, — отвечала Манефа. — В Параше мало перемены, такая же, а Настенька, на мои глаза, много изменилась
с той поры,
как из обители уехала.
— А
как тетенька-то помрет?.. Тогда что?.. Разве не будешь в
те поры каяться, что не хотела пустить меня проститься
с ней?.. — тростила свое Настя.
Дивом казалось ей, понять не могла,
как это она вдруг
с Алексеем поладила. В самое
то время,
как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг ни
с того ни
с сего помирились, ровно допрежь
того и ссоры никакой не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла. Не видывала до
той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
— Ох, Пантелей Прохорыч! — вздохнул Лохматый. — Всех моих дум не передумать. Мало ль заботы мне. Люди мы разоренные, семья большая, родитель-батюшка совсем хизнул
с тех пор,
как Господь нас горем посетил… Поневоле крылья опустишь, поневоле в лице помутишься и сохнуть зачнешь: забота людей не красит, печаль не цветит.
— И нашим покажи, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Мы ведь поем попросту,
как от старых матерей навыкли, по слуху больше… Не больно много у нас, прости, Христа ради, и таких, чтоб путем и крюки-то разбирали. Ину
пору заведут догматик — «Всемирную славу» аль другой
какой — один
сóблазн: кто в лес, кто по дрова… Не
то, что у вас, на Рогожском, там пение ангелоподобное… Поучи, родной, поучи, Василий Борисыч, наших-то девиц — много тебе благодарна останусь.
Но ведь он чуть не совсем забыл ее в слезовые дни ее замужества, стал заботным и ласковым лишь
с той поры,
как сделалась она вольной вдовой
с большим капиталом…
— Ни словечка, слышь, не вымолвила
с самых
тех пор,
как с нею попритчилось.
Тридцати недель не прошло
с той поры,
как злые люди его обездолили, четырех месяцев не минуло,
как, разоренный пожаром и покражами, скрепя сердце, благословлял он сыновей идти из теплого гнезда родительского на трудовой хлеб под чужими кровлями…
Еще
с той поры,
как только стал входить в возраст, любил он тешить себя игрой мыслей, по целым, бывало, часам задумывался над вещами несбыточными, над делами несодеянными.
— Признаться сказать, понять не могу,
как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на долгое время, — помнишь,
как он на Ветлугу
с теми плутами ездил. В
ту пору он тобой нахвалиться не мог… Так говорил: «
С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь».
Как же у вас после
того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты чего?
— Уж этого я доложить не могу, — ответил румяный торговец. — Поминал в
ту пору Антип Гаврилыч Молявину: сестра-де хотела приказчика выслать, а другое дело: не знаю,
как они распорядятся. Да ведь и
то надо сказать — принять пароход по описи не больно хитрое дело. Опять же Молявины
с Залетовыми никак сродни приходятся — свояки, что ли…
«Знать бы да ведать, — меж собой говорили они, — не сдавать бы в науку овражного найденыша!.. Кормить бы, поить его, окаянного, что свинью на убой, до самых
тех пор,
как пришлось бы сдавать его в рекруты. Не ломался б над нами теперь, не нес бы высóко поганой головы своей. Отогрели змею за пазухой! А все бабы! Они в
ту пору завыли невесть
с чего…»
Прямо из приказа покатил Алексей в Клюкино к удельному голове Скорнякову. Приехав в
ту пору,
как, восстав от послеобеденного сна, Михайло Васильич
с хозяюшкой своей Ариной Васильевной и
с детками засел за ведерный самовар чайком побаловаться, душеньку распарить.
Не видал он его
с тех самых
пор,
как в его боковуше, в нижнем жилье дома Патапа Максимыча, судили-рядили они про золото на Ветлуге.
На
ту пору у Колышкина из посторонних никого не было.
Как только сказали ему о приходе Алексея, тотчас велел он позвать его, чтоб
с глазу на глаз пожурить хорошенько: «Так, дескать, добрые люди не делают, столь долго ждать себя не заставляют…» А затем объявить, что «Успех» не мог его дождаться, убежал
с кладью до Рыбинска, но это не беда: для любимца Патапа Максимыча у него на другом пароходе место готово, хоть
тем же днем поступай.
И возглашают они такие словеса не год и не два, а
с тех пор,
как зачинались в лесах за Волгой скиты Керженские, Чернораменские!
— Да, да, — качая головой, согласилась мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после
того,
как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о
ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов… Да… По нонешним временам мало таких долговечных людей… Что ж,
как он перед кончиной-то?.. Прощался ли
с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
—
Как же, матушка, со всеми простился, — ответил Петр Степаныч. — И со сродниками, и
с приказчиками, и со всеми другими домашними, которы на
ту пору тут прилучились. Всех к себе велел позвать и каждого благословлял, а
как кого зовут, дядюшка подсказывал ему. Чуть не всех он тут впервые увидел… Меня хоть взять — перед Рождеством двадцать седьмой мне пошел, а прадедушку чуть-чуть помню, когда еще он в затвор-от не уходил.
И, догнавши, пошел к ним на службу и ходил
с ними до самых до
тех пор,
как воровские таборы их разогнали, однако ж жены отыскать он не мог.
—
Как не слыхать, матушка?.. Люди известные! — ответил московский посол. —
С Тимофеем Гордеичем мы даже оченно знакомы. Он в Рогожском на собраниях бывал в
ту пору,
как насчет архиерейства соборовали!
— Молись же Богу, чтоб он скорей послал тебе человека, — сказала Аграфена Петровна. —
С ним опять,
как в детстве бывало, и светел и радошен вольный свет тебе покажется, а людская неправда не станет мутить твою душу. В
том одном человеке вместится весь мир для тебя, и, если будет он жить по добру да по правде, успокоится сердце твое, и больше прежнего возлюбишь ты добро и правду. Молись и ищи человека. Пришла
пора твоя.
И
с той поры,
как ни случится, бывало, Патапу Максимычу встретиться
с попом Сушилой, тотчас от него отворотится и даже начнет отплевываться, а Сушило каждый раз вслед ему крикнет, бывало: «Праздник такой-то на дворе, гостей жди:
с понятыми приеду, накрою на службе в моленной…» И про эти угрозы от людей стороной узнавала Аксинья Захаровна и каждый раз,
как в моленную люди сойдутся, строго-настрого наказывала старику Пантелею ставить на задах усадьбы караульных, чтоб неверный поп в самом деле службу врасплох не накрыл.
Больше часа прошло до
тех пор,
как маленько он успокоился. Встал
с кровати и, шатаясь,
как после болезни, добрел до окна, растворил его и жадно стал глотать свежий воздух. Кум Иван Григорьич рядом
с ним сел и молчал.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Она его не замечает, //
Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях
с ним молвит слова три, //
Порой одним поклоном встретит, //
Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, //
Те хором шлют его к водам.
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, //
Пора; а что мне делать
с ней? // Всем наотрез одно и
то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
Но уж темнеет вечер синий, //
Пора нам в оперу скорей: // Там упоительный Россини, // Европы баловень — Орфей. // Не внемля критике суровой, // Он вечно
тот же, вечно новый, // Он звуки льет — они кипят, // Они текут, они горят, //
Как поцелуи молодые, // Все в неге, в пламени любви, //
Как зашипевшего аи // Струя и брызги золотые… // Но, господа, позволено ль //
С вином равнять do-re-mi-sol?
Прости ж и ты, мой спутник странный, // И ты, мой верный идеал, // И ты, живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я
с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней //
С тех пор,
как юная Татьяна // И
с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.