Неточные совпадения
Все хорошей рукой облажу; и толковать про то
больше не
станем…
Не разгадал Трифон загадки, а становой
больше и говорить не
стал. И злобился после того на Лохматых, и быть бы худу, да по скорости его под суд упекли.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там
стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту
большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
С той поры
стала Никитишна за хорошее жалованье у того барина жить, потом в другой дом перешла, еще побогаче, там еще
больше платы ей положили.
А деньгу копить мастерица была: как
стала из сил выходить, было у нее ломбардными билетами
больше трех тысяч рублей на ассигнации.
Новые соседи
стали у того кантауровца перенимать валеное дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой с той поры «шляпка́» да «верховки»
больше не валяют, потому что спросу в Тверскую сторону вовсе не
стало, а по другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
— Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без того по нашим делам невозможно… Слушаться не
станут работники, бояться не будут, коль приказчика к себе не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько подумав, работницу, что возилась около посуды в
большой горенке.
Еще
больше тут к нам из России путников на дальнее странство набралось —
стало всего нас человек сорок.
— Кормиться
стало нечем: хлеба недороды, подати
большие, от бояр, от приказных людей утесненье…
— Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все
больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать
стала, помолилась да опять спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей. Ну, бывало, хоть к службе сходит, в келарню, туда, сюда, а дома ровно сурок какой.
Отец гораздо мягче
стал, крику его
больше не слышно; даже ласкал то и дело Машу.
Вдруг
большая дверь быстро распахнулась. Ввалился пьяный Волк, растерзанный, растрепанный, все лицо в синяках и рубцах с запекшейся кровью, губы разбиты, глаза опухли, сам весь в грязи: по всем
статьям кабацкий завсегдатель.
— Худых дел у меня не затеяно, — отвечал Алексей, — а тайных дум, тайных страхов довольно… Что тебе поведаю, — продолжал он,
становясь перед Пантелеем, — никто доселе не знает. Не говаривал я про свои тайные страхи ни попу на духу, ни отцу с матерью, ни другу, ни брату, ни родной сестре… Тебе все скажу… Как на ладонке раскрою… Разговори ты меня, Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю великому. Ты много на свете живешь, много видал, еще
больше того от людей слыхал… Исцели мою скорбь душевную.
Не думает про то Алексей, что чем
больше почет, тем
больше хлопот: ему бы только
стать тысячником, а людской почет, мнится ему, сам собой придет незваный, непрошеный.
Но ведь он чуть не совсем забыл ее в слезовые дни ее замужества,
стал заботным и ласковым лишь с той поры, как сделалась она вольной вдовой с
большим капиталом…
Только что отобедали, раздача даров началась. Сначала в горницах заменявшая место сестры Параша раздала оставшиеся после покойницы наряды Фленушке, Марьюшке, крылошанкам и некоторым деревенским девицам. А затем вместе с отцом, матерью и почетными гостями вышла она на улицу. На десяти
больших подносах вынесли за Парашей дары. Устинья
стала возле нее, и одна, без вопленниц, пропела к людям «причет...
— Зла не жди, —
стал говорить Патап Максимыч. — Гнев держу — зла не помню… Гнев дело человеческое, злопамятство — дьявольское… Однако знай, что можешь ты меня и на зло навести… — прибавил он после короткого молчанья. — Слушай… Про Настин грех знаем мы с женой,
больше никто. Если ж, оборони Бог, услышу я, что ты покойницей похваляешься, если кому-нибудь проговоришься — на дне морском сыщу тебя… Тогда не жди от меня пощады… Попу
станешь каяться — про грех скажи, а имени называть не смей… Слышишь?
— Нет, Марья Гавриловна, не требуется, — отвечал Патап Максимыч. — Признаться, думаю сократить дела-то… И стар
становлюсь, и утехи моей не
стало… Параше с Груней после меня довольно останется… Будет чем отца помянуть… Зачем
больше копить?.. Один тлен, суета!..
Еще утренняя заря не разгоралась, еще солнышко из-за края небосклона не выглядывало, как на
большой дороге у Софонтьевых крестов одна за другой зачали
становиться широкие уемистые скитские повозки, запряженные раскормленными донельзя лошадьми и нагруженные пудовыми пуховиками и толстыми матерями.
Только и думы у Трифона, только и речей с женой, что про
большего сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за обиду даже
становилось, отчего не часто поминает отец про ее любимчика Саввушку, что пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то с него? — с горьким вздохом говорит сама с собой Фекла Абрамовна. — Паренек не совсем на возрасте, а к Святой неделе тоже десять целковых в дом принес».
— По-моему, не надо бы торопиться — выждать бы хорошей цены, — заметил Сергей Андреич. — Теперь на муку цены шибко пошли пóд гору, ставят чуть не в убыток… В Казани, слышь, чересчур много намололи… Там, брат, паровые мельницы заводить теперь
стали… Вот бы Патапу-то Максимычу в Красной Рамени паровую поставить. Не в пример бы спорей дело-то у него пошло. Полтиной бы на рубль
больше в карман приходилось.
Не дай Бог свинье рога, а мужику барство. Нелегко крестьянам начальство бритое, не в пример тяжелей — бородатое. То
больше обидно
стало песоченскому обществу, что не наезжий писарь аль не чиновник какой над ними властвует, а свое отродье, тот самый Карпушка, что недавно в Поромовой с поросятами в грязи валялся.
Хоть велик был человек Карп Алексеич, хоть вели́ки
стали достатки его, но не хватало ему по деревенскому свычаю-обычаю настоящей силы-важности, потому что человек был молодой, да к тому ж неженатый. Известно, что семейному всегда ото всех
больше почету, особенно если ему над другими начальство дано…
Одна девка посмелей была. То Паранька поромовская,
большая дочь Трифона Михайлыча. Не таковская уродилась, чтобы трусить кого, девка бывалая, самому исправнику не дует в ус. Такая с начальством была смелая, такая бойкая, что по всему околотку звали ее «губернаторшей».
Стала Паранька ради смеху с Карпушкой заигрывать, не то чтоб любовно, а лишь бы на смех поднять его. Подруги корить да стыдить девку зачали...
— Не может быть того, чтоб Трифонов сын воровскими делами
стал заниматься, — молвил Михайло Васильич. — Я у Патапа Максимыча намедни на хозяйкиных именинах гостил. Хорошие люди все собрались… Тогда впервые и видел я Алексея Лохматого. С нами обедал и ужинал. В приближеньи его Патап Максимыч держит и доверье к нему имеет
большое. Потому и не может того быть, чтоб Алексей Лохматый на такие дела пошел. А впрочем, повижусь на днях с Патапом Максимычем, спрошу у него…
Мать Аркадия, две старицы и плачея Устинья Клещиха выносили четыре
больших блюда и
стали разносить на них кутью по народу.
— Так говорить не моги, — перебил его Патап Максимыч. — Мы, стары люди, видим подальше тебя,
больше тебя разумеем. Птичка ты невеличка, да ноготок у тебя востер. По малом времени в люди бы вышел, тысячником бы
стал, богачом.
— Дело-то óпасно, — немного подумав, молвил Василий Борисыч. — Батюшка родитель был у меня тоже человек торговый, дела
большие вел. Был расчетлив и бережлив, опытен и сметлив… А подошел черный день, смешались прибыль с убылью, и пошли беда за бедой. В два года в доме-то
стало хоть шаром покати… А мне куда перед ним? Что я супротив его знаю?.. Нет, Патап Максимыч, не с руки мне торговое дело.
— В городе
станем жить, в
большом каменном доме, — говорила ей Марья Гавриловна, принимаясь за укладыванье. — Весело будет нам, Таня, народу там много, будем кататься в коляске на хороших лошадях, по реке на пароходе поедем кататься… Видала ль ты пароходы-то?.. Да нет, где тебе видать!.. Вот увидишь, Таня, у меня теперь свой пароход и свой дом будет. Весело будем жить, Танюшка, весело.
—
Больше некому, — промолвил Алексей. —
Стало быть, пропадать пароходу?
—
Стало быть, место у меня на пароходе вам
больше не требуется?
— Сама знаешь чего!.. Не впервой говорить!.. — молящим голосом сказал Самоквасов. — Иссушила ты меня, Фленушка!.. Жизни
стал не рад!.. Чего тебе еще?.. Теперь же и колода у меня свалилась — прадед покончился, — теперь у меня свой капитал; из дядиных рук
больше не буду смотреть… Согласись же? Фленушка!.. Дорогая моя!.. Ненаглядное мое солнышко!..
— Постарайся, Виринеюшка, ради Господа постарайся… Сама ведаешь, какой день
станем праздновать… Опять же собрание и почетные гости… Постарайся ради почести нашей обители… У Аркадьюшки по службе все будет как следует, не осрами и ты нас, пожалуйста… Трапезными учреждениями слава обители перед людьми высится
больше, чем Божественной службой… Так уж ты постарайся, покажи гостям наше домоводство… Слава бы про нашу обитель чем не умалилась. Потерьки бы какой нашей чести не случилось!..
Стало,
большого убытку нам не будет, пространной жизни только лишимся: часовенной службы не
станет, и канонниц нельзя будет по городам рассылать…
Марьюшка с Устиньей Московкой подали Фленушке
большие узлы, и
стала она подруг оделять городецкими пряниками, московскими леденцами, финиками, орехами, изюмом, винными ягодами.
Если ж душа у тебя после молитвы не будет спокойна и сердце
станет мутиться, выкинь из мыслей того человека, старайся не видеть его и
больше Богу молись — избавил бы тебя от мыслей мятежных, устроил бы судьбу твою, как святой его воле угодно.
— Все бы лучше съездить, а то, пожалуй, зачнут говорить: со злом-де нá сердце поехал от нас, — сказала Манефа. — Мой бы совет съездить, а там мы бы и держать тебя
больше не
стали. А впрочем, как знаешь, мне тебя не учить.
Заглянуло в окошко
большой светлицы Бояркиных, облило горячими лучами лицо черствого именинника [Черствыми именинами зовут день, следующий за днем ангела.] и так
стало припекать его, что, вскочив как сумасшедший и смутным взором окидывая светлицу, не сразу понял, где он.
— Молись же Богу, чтоб он скорей послал тебе человека, — сказала Аграфена Петровна. — С ним опять, как в детстве бывало, и светел и радошен вольный свет тебе покажется, а людская неправда не
станет мутить твою душу. В том одном человеке вместится весь мир для тебя, и, если будет он жить по добру да по правде, успокоится сердце твое, и
больше прежнего возлюбишь ты добро и правду. Молись и ищи человека. Пришла пора твоя.
Пока Самоквасов из красной рубахи переодевался в свое платье, пока невеста, с помощью попадьи, ее
большой дочери и нанятой Сушилой молодицы, одевалась в шелковое платье, отец Родион позвал дьячка Игнатья да пономаря Ипатья и
стал писать обыск о повенчании московского купца Василия Борисыча с дочерью государственного крестьянина девицей Параскевой Патаповой, дочерью Чапуриной.
Больше часа прошло до тех пор, как маленько он успокоился. Встал с кровати и, шатаясь, как после болезни, добрел до окна, растворил его и жадно
стал глотать свежий воздух. Кум Иван Григорьич рядом с ним сел и молчал.