Неточные совпадения
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про
них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой дедушка есть, что с печки уж лет пяток не слезает, так
он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо
самому обуться, как станут
его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Один из
самых крупных тысячников жил за Волгой в деревне Осиповке. Звали
его Патапом Максимычем, прозывали Чапуриным. И отец так звался и дедушка. За Волгой и у крестьян родовые прозванья ведутся, и даже свои родословные есть, хотя ни в шестых, ни в других книгах
они и не писаны. Край старорусский, кондовый, коренной, там родословные прозвища встарь бывали и теперь в обиходе.
Семья у
него небольшая,
сам с женой да две дочери.
Притаив дыханье, глаз не спускали
они с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье,
сама собой вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое на един миг небо и помолись Богу: чего у
него ни попросишь, все даст.
— Батюшка ты мой!..
Сама буду глядеть и работникам закажу, чтоб глядели, — вопила Аксинья Захаровна. — А уж лучше бы, кормилец, заказал ты
ему путь к нашему дому. Иди, мол, откуда пришел.
— Не беспокойся, матушка Аксинья Захаровна, — отвечал Пантелей. — Все сделано, как следует, — не впервые. Слава те, Господи, пятнадцать лет живу у вашей милости, порядки знаю. Да и бояться теперь, матушка, нечего. Кто посмеет тревожить хозяина, коли
сам губернатор знает
его?
— Ничего такого статься не может, Аксинья Захаровна, — успокаивал ее Пантелей. — Никакого вреда не будет.
Сама посуди: кто накроет?.. Исправник аль становой?.. Свои люди. Невыгодно
им, матушка, трогать Патапа Максимыча.
На
самое Вздвиженье токарня у
него сгорела с готовой посудой ста на два рублей.
Самому, слышь, управиться сила не берет, так
он токарей приискивает.
И Фекла покорно пошла в заднюю, где была у
них небольшая моленна. Взявши в руку лестовку, стала за налой. Читая канон Богородице, хотелось ей забыть новое,
самое тяжкое изо всех постигших ее, горе.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли
он, при бедовых делах, старшего сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь
он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
— В работники хочешь? — сказал
он Алексею. — Что же? Милости просим. Про тебя слава идет добрая, да и
сам я знаю работу твою: знаю, что руки у тебя золото… Да что ж это, парень? Неужели у вас до того дошло, что отец тебя в чужи люди посылает? Ведь ты говоришь, отец прислал. Не своей волей ты рядиться пришел?
—
Он всему последует, чему самарские, — заметила Евпраксия. — А в Самаре епископа, сказывают, приняли. Аксинья Захаровна сумлевалась спервоначала, а теперь, кажется, и она готова принять, потому что
сам велел. Я вот уж другу неделю поминаю на службе и епископа и отца Михаила;
сама Аксинья Захаровна сказала, чтоб поминать.
— Поставили, матушка, истинно, что поставили, — говорила Евпраксия. — На Богоявленье в Городце воду святил,
сам Патап Максимыч за вечерней стоял и воды богоявленской домой привез. Вон бурак-от у святых стоит. Великим постом Коряга, пожалуй, сюда наедет, исправлять станет, обедню служить.
Ему, слышь, епископ-от полотняную церковь пожаловал и одикон, рекше путевой престол Господа Бога и Спаса нашего…
— Беспременно за Никитишной надо подводу гнать, — говорил
он. — Надо, чтоб кума такой стол состряпала, какие только у
самых на́больших генералов бывают.
— Осень — осенью, Троица — Троицей, а теперь
само по себе… Не в счет, не в уряд… Сказано: хочу, и делу конец — толковать попусту нечего, — прибавил
он, возвыся несколько голос.
— Знамо, не
сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил
он, обращаясь к жене и к матери Манефе, — у
самой только и на уме, как бы замуж, а на речах: «не хочу» да «не пойду».
На другой день после того у Чапуриных баню топили. Хоть дело было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и
сам Патап Максимыч такой охотник был попариться, что
ему хоть каждый день баню топи.
— Ишь какой недогадливый! — засмеясь, отвечала Фленушка. —
Сам кашу заварил, нагнал на девку сухоту да еще спрашивает: кто?.. Ровно не
его дело… Бесстыжий ты эдакой!.. На осину бы тебя!..
И в
самом деле: захотелось бы Патапу Максимычу в головы, давным бы давно безо всяких угощеньев
его целой волостью выбрали, да не того
он хочет: не раз откупался, ставя на сходе ведер по пяти зелена вина для угощенья выборщиков.
— А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, — сказал тот, что постарше был. — Намедни «хозяин» при мне на базаре самарского купца Снежкова звал в гости, а у того Снежкова сын есть, парень молодой, холостой; в Городце частенько бывает. Пожалуй, и в
самом деле не свадьба ль у
них затевается.
— Куда ж
ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у
него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я
сам видел; был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка
ему с молодой женой, да еще с такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
— Да ты белены объелся али спьяну мелешь,
сам не знаешь что? — сказала Фленушка. — Да как ты только подумать мог, что я тебя обманываю?.. Ах ты, бесстыжая твоя рожа!.. За
него хлопочут, а от
него вот благодарность какая!.. Так ты думаешь, что и Настя облыжные речи говорила… А?..
— Только-то? — сказала Фленушка и залилась громким хохотом. — Ну, этих пиров не бойся, молодец. Рукобитью на
них не бывать! Пусть
их теперь праздничают, — а лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу для гостей не доварят, я тебя сведу с Настасьей. Как от
самой от нее услышишь те же речи, что я переносила, поверишь тогда?.. А?..
— Не о чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. — Что в
самом деле дурь-то на себя накидывает?.. Как бы мне тятя привез жениха, я бы, кажись, за околицу навстречу к
нему…
— А ты вот что скажи
ему, чтобы дело поправить, — говорила Фленушка. — Только слез у тебя и следов чтобы не было… Коли
сам не зачнет говорить,
сама зачинай, пригрози
ему, да не черной рясой, не иночеством…
— Так и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими
самыми словами и говори, да опричь того, «уходом» пугни
его. Больно ведь не любят эти тысячники, как
им дочери такие слова выговаривают… Спесивы, горды
они… Только ты не кипятись, тихим словом говори. Но смело и строго… Как раз проймешь, струсит… Увидишь.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у
него был разум, как
он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же
он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну и давай свататься.
Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
— Да
он не
сам сватался, — сказал Патап Максимыч. — Мы с
его родителем ладили дело.
— Несодеянное говоришь! — зачал
он. — Что за речи у тебя стали!.. Стану я дочерей продавать!.. Слушай, до
самого Рождества Христова единого словечка про свадьбу тебе не молвлю… Целый год — одумаешься тем временем. А там поглядим да посмотрим… Не кручинься же, голубка, — продолжал Патап Максимыч, лаская дочь. — Ведь ты у меня умница.
Крепко было слово, сказанное Настей. Патап Максимыч не уснул от
него после обеда. А этого с
ним лет пять не случалось, с тех
самых пор, как, прослышав про сгоревшие на Волге, под Свияжском, барки, долго находился
он в неизвестности: не
его ли горянщина погорела.
Сказав жене, какое слово молвила
ему Настя, Патап Максимыч строго-настрого наказал ей глядеть за дочерью в оба, чтоб девка в
самом деле, забрав дурь в голову, бед не натворила.
— Говорил, что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что
ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты
его, что с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится
он самарского жениха. Как я ни уверяла, что опричь
его ни за кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы
самой сказать
ему.
— И в
самом деле, — молвила Настя. — Навела ты меня на разум… Ну как бы я погубила
его!
Патап Максимыч в губернский город собрался. Это было не очень далеко от Осиповки: верст шестьдесят. С дороги своротил
он в сторону, в деревню Ключово. Там жила сватья
его и крестная мать Насти, Дарья Никитишна, знаменитая по всему краю повариха. Бойкая, проворная, всегда веселая, никогда ничем не возмутимая, доживала она свой век в хорошеньком, чистеньком домике, на
самом краю деревушки.
Пошел повар в тысяче рублях, но знающие люди говорили, что тузу не грех бы было и подороже Петрушку поставить, потому что дело свое
он знал на редкость: в Английском клубе учился,
сам Рахманов [Известный московский любитель покушать, проевший несколько тысяч душ крестьян.] раза два
его одобрял.
Но выручила барина Никитишна, такой обед
ему состряпала, что
сам Рахманов, отведав того обеда, облизал бы пальчики.
Войдя в горницу, Патап Максимыч увидел, однако, что кума любезная, повязанная белым платком по голове,
сама встречает
его. Заслышав голос куманька, не утерпела Никитишна, встала с постели и пошла к
нему навстречу.
— Чтой-то, батька, какой ноне спесивый стал, — возразила Никитишна. — Заночевал бы, завтра пообедал бы. Чуть брожу, а для гостя дорогого знатный бы обедец состряпала. Наши ключовски ребята лось выследили, сегодня загоняли и привезли. Я бы взяла у
них лосиного мясца, да такое б тебе кушанье состряпала, хоть царю
самому на стол. Редко ноне лосей-то стали загонять. Переводятся что-то.
Проснулся поутру Никифор, Мавра возле
него волосы
ему приглаживает,
сама приголубливает...
Уж как, кажется, ни колотил Никифор жены своей, уж как, кажется, ни постыла она
ему была за то, что
сама навязалась на шею и обманом повенчалась с
ним, а жалко стало
ему Мавры, полюбилась тут она
ему с чего-то. Проклятого разлучника, скоробогатовского целовальника, так бы и прошиб до смерти…
Самого хозяина не было дома; уехал на соседний базар посмотреть, не будет ли вывезено подходящей
ему посуды.
А коль велено тебе мои мысли спознать, так скажи
им вот что: вздумают силой замуж отдавать, свяжусь с
самым лядащим из тятиных работников…
Вышел
он на Русь из неметчины, да не из заморской, а из своей, из той, что лет сто тому назад мы,
сами не зная зачем, развели на лучших местах саратовского Поволжья.
Скупая валеный товар по окрестностям и работая в своем заведении, каждый год
он его не на одну тысячу сбывал у Макарья и, кроме того,
сам на Низ много валеной обуви сплавлял.
Бедовое
ему настало время: известно, вдовец деткам не отец,
сам круглый сирота.
Нет за малыми детьми ни уходу, ни призору, не от кого
им услышать того доброго, благодатного слова любви, что из уст матери струей благотворной падает в
самые основы души ребенка и там семенами добра и правды рассыпается.
— Сироток жалко мне, тятя, — трепетным голосом ответила девушка, припав к плечу названого родителя. —
Сама сирота, разумею… Пошлет ли Господь
им родную мать, как мне послал? Голубчик тятенька, жалко мне
их!..
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали.
Им бы все как-нибудь деньги за даровщину получить, только у
них и на уме… Вот хоть у меня по валеному делу — бьюсь с
ними, куманек, бьюся — в ус себе не дуют. Вольный стал народ,
самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.