Неточные совпадения
В качестве генеральского сына Николай Петрович — хотя не только не отличался храбростью, но даже заслужил прозвище трусишки — должен был, подобно брату Павлу, поступить в военную службу; но
он переломил себе ногу в
самый тот день, когда уже прибыло известие об
его определении, и, пролежав два месяца в постели, на всю жизнь остался «хроменьким».
На последнюю зиму
он приехать не мог, — и вот мы видим
его в мае месяце 1859 года, уже совсем седого, пухленького и немного сгорбленного:
он ждет сына, получившего, как некогда
он сам, звание кандидата.
(Аркадий указал глазами на Петра.) Il est libre, en effet, [
Он в
самом деле вольный (фр.).] — заметил вполголоса Николай Петрович, — но ведь
он — камердинер.
[Камердинер — (
нем. комнатный слуга) —
самый приближенный из слуг.]
Поля, все поля тянулись вплоть до
самого небосклона, то слегка вздымаясь, то опускаясь снова; кое-где виднелись небольшие леса и, усеянные редким и низким кустарником, вились овраги, напоминая глазу
их собственное изображение на старинных планах екатерининского времени.
Он без нужды растягивал свою речь, избегал слова «папаша» и даже раз заменил
его словом «отец», произнесенным, правда, сквозь зубы; с излишнею развязностью налил себе в стакан гораздо больше вина, чем
самому хотелось, и выпил все вино.
Аркадий качнул головою, как будто
он сам не робел.
— Извини, папаша, если мой вопрос тебе покажется неуместным, — начал
он, — но ты
сам, вчерашнею своею откровенностью, меня вызываешь на откровенность… ты не рассердишься?..
Но Аркадий уже не слушал
его и убежал с террасы. Николай Петрович посмотрел
ему вслед и в смущенье опустился на стул. Сердце
его забилось… Представилась ли
ему в это мгновение неизбежная странность будущих отношений между
им и сыном, сознавал ли
он, что едва ли не большее бы уважение оказал
ему Аркадий, если б
он вовсе не касался этого дела, упрекал ли
он самого себя в слабости — сказать трудно; все эти чувства были в
нем, но в виде ощущений — и то неясных; а с лица не сходила краска, и сердце билось.
— Я вовсе не удивляюсь, — заметил Павел Петрович, — я даже
сам не прочь с
ним обняться.
— Точно, точно. Так этот лекарь
его отец. Гм! — Павел Петрович повел усами. — Ну, а
сам господин Базаров, собственно, что такое? — спросил
он с расстановкой.
Аркадий с сожалением посмотрел на дядю, и Николай Петрович украдкой пожал плечом.
Сам Павел Петрович почувствовал, что сострил неудачно, и заговорил о хозяйстве и о новом управляющем, который накануне приходил к
нему жаловаться, что работник Фома «дибоширничает» и от рук отбился. «Такой уж
он Езоп, — сказал
он между прочим, — всюду протестовал себя [Протестовал себя — зарекомендовал, показал себя.] дурным человеком; поживет и с глупостью отойдет».
Его носили на руках, и
он сам себя баловал, даже дурачился, даже ломался; но и это к
нему шло.
Она была удивительно сложена; ее коса золотого цвета и тяжелая, как золото, падала ниже колен, но красавицей ее никто бы не назвал; во всем ее лице только и было хорошего, что глаза, и даже не
самые глаза —
они были невелики и серы, — но взгляд
их, быстрый и глубокий, беспечный до удали и задумчивый до уныния, — загадочный взгляд.
Что-то необычайное светилось в
нем, даже тогда, когда язык ее лепетал
самые пустые речи.
Казалось, она находилась во власти каких-то тайных, для нее
самой неведомых сил;
они играли ею, как хотели; ее небольшой ум не мог сладить с
их прихотью.
Он вышел в отставку, несмотря на просьбы приятелей, на увещания начальников, и отправился вслед за княгиней; года четыре провел
он в чужих краях, то гоняясь за нею, то с намерением теряя ее из виду;
он стыдился
самого себя,
он негодовал на свое малодушие… но ничто не помогало.
— Воспитание? — подхватил Базаров. — Всякий человек
сам себя воспитать должен — ну хоть как я, например… А что касается до времени — отчего я от
него зависеть буду? Пускай же лучше
оно зависит от меня. Нет, брат, это все распущенность, пустота! И что за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
Аркадий сказал правду: Павел Петрович не раз помогал своему брату; не раз, видя, как
он бился и ломал себе голову, придумывая, как бы извернуться, Павел Петрович медленно подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: «Mais je puis vous donner de l'argent», [Но я могу дать тебе денег (фр.).] — и давал
ему денег; но в этот день у
него самого ничего не было, и
он предпочел удалиться.
«Брат не довольно практичен, — рассуждал
он сам с собою, —
его обманывают».
В противоположном углу горела лампадка перед большим темным образом Николая чудотворца; крошечное фарфоровое яичко на красной ленте висело на груди святого, прицепленное к сиянию; на окнах банки с прошлогодним вареньем, тщательно завязанные, сквозили зеленым светом; на бумажных
их крышках
сама Фенечка написала крупными буквами «кружовник»; Николай Петрович любил особенно это варенье.
В 1816–1827 гг. командир отдельного Кавказского корпуса и главноуправляющий в Грузии.] в бурке, грозно хмурился на отдаленные Кавказские горы из-под шелкового башмачка для булавок, падавшего
ему на
самый лоб.
Рассмотрев хорошенько ее покрасневший и воспаленный глаз,
он прописал ей примочку, которую тут же
сам составил, и, разорвав на части свой платок, показал ей, как надо примачивать.
Понемногу она стала привыкать к
нему, но все еще робела в
его присутствии, как вдруг ее мать, Арина, умерла от холеры. Куда было деваться Фенечке? Она наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность и степенность; но она была так молода, так одинока; Николай Петрович был
сам такой добрый и скромный… Остальное досказывать нечего…
И Николай Петрович начал
его подбрасывать почти под
самый потолок, к великому удовольствию малютки и к немалому беспокойству матери, которая, при всяком
его взлете, протягивала руки к обнажавшимся
его ножкам.
Захотел ли
он скрыть от
самых стен, что у
него происходило на лице, по другой ли какой причине, только
он встал, отстегнул тяжелые занавески окон и опять бросился на диван.
— Эка важность! Русский человек только тем и хорош, что
он сам о себе прескверного мнения. Важно то, что дважды два четыре, а остальное все пустяки.
Медлительные звуки виолончели долетели до
них из дому в это
самое мгновение. Кто-то играл с чувством, хотя и неопытною рукою «Ожидание» Шуберта, и медом разливалась по воздуху сладостная мелодия.
— Да, — заметил Николай Петрович, —
он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, — а
они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я
сам начинаю думать, что она точно спета.
Они не уступают йоты от прав своих, и потому
они уважают права других;
они требуют исполнения обязанностей в отношении к
ним, и потому
они сами исполняют свои обязанности.
— А хоть бы и так? — воскликнул Базаров. — Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с
ним? Да притом —
он русский, а разве я
сам не русский?
— Что ж, коли
он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал, что
оно во мне случайно, что
оно не вызвано тем
самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и жизнь противоречат
ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда
самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад
самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
Ему вдруг стало досадно на
самого себя, зачем
он так распространился перед этим барином.
— Браво! браво! Слушай, Аркадий… вот как должны современные молодые люди выражаться! И как, подумаешь,
им не идти за вами! Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось
им прослыть за невежд, так
они поневоле трудились. А теперь
им стоит сказать: все на свете вздор! — и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в
самом деле, прежде
они просто были болваны, а теперь
они вдруг стали нигилисты.
«Брат говорит, что мы правы, — думал
он, — и, отложив всякое самолюбие в сторону, мне
самому кажется, что
они дальше от истины, нежели мы, а в то же время я чувствую, что за
ними есть что-то, чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами…
Мужичок ехал рысцой на белой лошадке по темной узкой дорожке вдоль
самой рощи:
он весь был ясно виден, весь до заплаты на плече, даром что ехал в тени; приятно отчетливо мелькали ноги лошадки.
Он не старался уяснить
самому себе свою мысль, но
он чувствовал, что
ему хотелось удержать то блаженное время чем-нибудь более сильным, нежели память;
ему хотелось вновь осязать близость своей Марии, ощутить ее теплоту и дыхание, и
ему уже чудилось, как будто над
ним…
Сам Аркадий осудил бы
его.
Он имел о себе
самое высокое мнение; тщеславие
его не знало границ, но
он держался просто, глядел одобрительно, слушал снисходительно и так добродушно смеялся, что на первых порах мог даже прослыть за «чудного малого».
Приехали смотреть помещиков — давай
их смотреть!» Губернатор принял молодых людей приветливо, но не посадил
их и
сам не сел.
(Возможность презирать и выражать свое презрение было
самым приятным ощущением для Ситникова;
он в особенности нападал на женщин, не подозревая того, что
ему предстояло несколько месяцев спустя пресмыкаться перед своей женой потому только, что она была урожденная княжна Дурдолеосова.)
Он потрепал по спине Аркадия и громко назвал
его «племянничком», удостоил Базарова, облеченного в староватый фрак, рассеянного, но снисходительного взгляда вскользь, через щеку, и неясного, но приветливого мычанья, в котором только и можно было разобрать, что «я…» да «ссьма»; подал палец Ситникову и улыбнулся
ему, но уже отвернув голову; даже
самой Кукшиной, явившейся на бал безо всякой кринолины и в грязных перчатках, но с райскою птицею в волосах, даже Кукшиной
он сказал: «Enchanté».
Звук ее голоса не выходил у
него из ушей;
самые складки ее платья, казалось, ложились у ней иначе, чем у других, стройнее и шире, и движения ее были особенно плавны и естественны в одно и то же время.
— Экой ты чудак! — небрежно перебил Базаров. — Разве ты не знаешь, что на нашем наречии и для нашего брата «неладно» значит «ладно»? Пожива есть, значит. Не
сам ли ты сегодня говорил, что она странно вышла замуж, хотя, по мнению моему, выйти за богатого старика — дело ничуть не странное, а, напротив, благоразумное. Я городским толкам не верю; но люблю думать, как говорит наш образованный губернатор, что
они справедливы.
Базаров
сам почувствовал, что сконфузился, и
ему стало досадно.
Он ожидал, что Базаров заговорит с Одинцовой, как с женщиной умною, о своих убеждениях и воззрениях: она же
сама изъявила желание послушать человека, «который имеет смелость ничему не верить», но вместо того Базаров толковал о медицине, о гомеопатии, о ботанике.
— И так-таки у вас ни капельки художественного смысла нет? — промолвила она, облокотясь на стол и этим
самым движением приблизив свое лицо к Базарову. — Как же вы это без
него обходитесь?
Аркадия в особенности поразила последняя часть сонаты, та часть, в которой, посреди пленительной веселости беспечного напева, внезапно возникают порывы такой горестной, почти трагической скорби… Но мысли, возбужденные в
нем звуками Моцарта, относились не к Кате. Глядя на нее,
он только подумал: «А ведь недурно играет эта барышня, и
сама она недурна».
И Анна Сергеевна в тот вечер думала о своих гостях. Базаров ей понравился — отсутствием кокетства и
самою резкостью суждений. Она видела в
нем что-то новое, с чем ей не случалось встретиться, а она была любопытна.