Неточные совпадения
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа,
что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться с ними из-за
таких пустяков… Как они,
так и мы. А
что есть у иных сумнение,
так это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги
что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?..
Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
—
Что моя жизнь! — желчно смеясь, ответила Фленушка. — Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь — за часы пойдешь, пообедаешь — потом к правильным канонам, к вечерне.
Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь; придешь домой, матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки ходила;
ну, до ужина дело-то
так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И слава те, Христе,
что день прошел.
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют.
Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку!
Такая теперь промеж обителей злоба,
что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
—
Ну, ладно, ладно, пущай я причиной всему, — сказала Фленушка. — А все-таки скажу,
что память у тебя короткая стала. С
чего бы это?.. Аль кого полюбила?..
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот
что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно,
что у богатого отца молодые дочери есть,
ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от
такого мужа счастья ждать?
— Добрая она у нас, Фленушка, и смиренная, даром
что покричит иной раз, — сказала Настя. — Сил моих не станет супротив мамыньки идти…
Так и подмывает меня, Фленушка, всю правду ей рассказать…
что я…
ну, да про него…
— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а мне не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как подумаю,
что будет впереди, сердце
так и замрет… Научила ты меня, как с тятенькой говорить…
Ну, смиловался, год не хочет про свадьбу поминать… А через год-от
что будет?
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он еще спрашивает…
Ну, парень, была бы моя воля,
так бы я тебя отделала,
что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
— А ну-ка, докажи! — кричала Мавра. — А ну-ка, докажи! Какие
такие проезжающие попы?..
Что это за проезжающие?.. Я церковница природная, никаких ваших беглых раскольницких попов знать не знаю, ведать не ведаю… Да знаешь ли ты,
что за
такие слова в острог тебя упрятать могу?.. Вишь, какой муж выискался!.. Много у меня
таких мужьев-то бывало!.. И знать тебя не хочу, и не кажи ты мне никогда пьяной рожи своей!..
—
Ну так слушай же,
что было у меня с ней говорено вечор, как ты из Осиповки поехал.
— Как же будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй,
что ли, свят муж, к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем…
Ну, Яким Прохорыч,
так уж и быть, опоганимся, да вплоть до Святой и закаемся… Право же говорю, дорожным людям пост разрешается… Хоть Манефу спроси… На
что мастерица посты разбирать, и та в пути разрешает.
—
Ну,
ну, не серчай, — говорил Патап Максимыч. — Не в ту силу говорено,
что не верю тебе… На всякий случай, опаски ради слово молвилось, потому дело
такое — проносу не любит, надо по тайности.
—
Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София,
так лесом-то ничего, а на поляну как выехали,
такая метель поднялась,
что свету Божьего не стало видно. Теперь
так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы,
что ли, сварили, аль яиченку сделали, молочка бы принесла.
Ну, подите со Христом.
—
Ну, вот за этот за подарочек
так оченно я благодарна, — молвила Марьюшка. — А то узорами-то у нас больно стало бедно, все старые да рваные… Да
что ж ты, Фленушка, не рассказываешь, как наши девицы у родителей поживают. Скучненько, поди: девиц под пару им нет, все одни да одни.
— Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все больше. День-деньской только и дела у нее,
что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась да опять спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей.
Ну, бывало, хоть к службе сходит, в келарню, туда, сюда, а дома ровно сурок какой.
— Поди же ты, какая стала, — покачивая головой, молвила Марьюшка. —
Ну, а Настасья Патаповна
что?
Такая же все думчивая, молчаливая?
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было,
так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить…
Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет — вот и веселье все. Надоела мне эта анафемская жизнь… Хоть бы умереть уж,
что ли!.. Один бы конец.
— Да так-то оно
так, Фленушка, — в раздумье говорила Марьюшка. —
Ну а как Патап Максимыч проведает, тогда
что?
— Так-то оно
так, Пантелей Прохорыч, а все же гребтится мне, — сказал на то Алексей. — Мало ль
что может быть впереди: и Патап Максимыч смертный человек, тоже пóд Богом ходит…
Ну как не станет его, тогда
что?.. Опять же, как погляжу я на него, нравом-то больно крутенек он.
— Не слыхать!..
Что ж
так?..
Ну да эти невесты в девках не засидятся — перестарками не останутся, — заметила Виринея. — И из себя красовиты и умом-разумом от Бога не обижены, а приданого, поди, сундуки ломятся.
Таких невест в миру нарасхват берут.
—
Ну,
так видишь ли… Игумен-от красноярский, отец Михаил, мне приятель, — сказал Патап Максимыч. — Человек добрый, хороший, да стар стал — добротой да простотой его мошенники, надо полагать, пользуются. Он, сердечный, ничего не знает — молится себе да хозяйствует, а тут под носом у него они воровские дела затевают… Вот и написал я к нему, чтобы он лихих людей оберегался, особенно того проходимца, помнишь,
что в Сибири-то на золотых приисках живал?.. Стуколов…
—
Ну, матушка, с тобой говорить,
что воду решетом носить, — молвил с досадой Василий Борисыч. —
Что в книге-то писано?.. «Морские плоды».
Так ли?..
—
Ну, брат, — продолжал он, садясь к письменному столу рядом с Алексеем, — ума приложить не могу,
что такое крестный творит.
—
Чего ведь не придумают! — продолжал Патап Максимыч. — Человеку от беды неминучей надо спастись, и для того стоит ему только клобук да манатью на себя вздеть…
Так нет, не смей, не моги, не то в старцах на всю жизнь оставайся… В каком это Писании сказано?.. А?.. Ну-ка, покажи — в каком?
А чтоб к тебе свезти, того поопáсилась: люди узнают, совсем ведь скрыть этого невозможно;
ну, как, думаю, грехом, питерские-то чиновники от какой-нибудь болтуньи про то сведают,
так,
чего доброго, пожалуй, и к тебе нагрянут с обыском…
— Полно ты, полно!.. Эк,
что выдумала!.. Придет же
такое в голову!.. Да о
чем же плакать-то?..
Что и в самом деле?..
Ну как не стыдно?.. — уговаривал Алексей Марью Гавриловну, а она, крепко прижавшись к плечу его,
так и заливалась слезами.
— Быть тебе, Васенька, битому, быть тебе, голубчик, колоченному, — с усмешкой сказал Семен Петрович. — О том, как бить тебя станут, ты теперь и задумался… Правду аль нет говорю?.. Ну-ка, скажи, только смотри, уговор пуще денег, не вертись, не отлынивай, сказывай всю правду…
Что у тебя на мыслях лежит? Побоев боишься?.. Трусишь?..
Так ли?..
—
Ну, в землю-то он тебя не закопает, — усмехнулся Семен Петрович. — Побить побьет — без этого нельзя, а после все-таки смилуется, потому
что ведь одна у него дочь-то. Пожалеет тоже! Своя кровь, свое рожденье! Да и тебя, как видно, он возлюбил…
—
Ну, не водится
так не водится, — продолжала Никитишна. — Да постой, Фленушка, постой!.. Ты у меня не таранти!
Что сбиваешь старуху? Разве здесь одни обительские девицы? Есть и мирские. Сем-ка спрошусь я у матушки, не дозволит ли сказку вам рассказать.
—
Ну справляют.
Так что же?