Неточные совпадения
— Без тебя знаю, что моя, — слегка нахмурясь, молвил Патап Максимыч. — Захочу,
не одну тысячу народу сгоню кормиться… Захочу, всю улицу столами загорожу, и все это будет
не твоего бабьего ума
дело. Ваше бабье
дело молчать да слушать, что большак приказывает!.. Вот тебе… сказ!
— Сохрани тебя Господи и помилуй!.. — возразила Фленушка. — Говорила тебе и теперь говорю, чтоб про это
дело, кроме меня, никто
не знал.
Не то быть беде на
твоей голове.
— Чтоб отец
твоих слез
не видал, — повелительно сказала Фленушка. — Он крут, так и с ним надо быть крутой.
Дело на хорошей дороге,
не испорть. А про Алексея отцу сказать и думать
не моги.
—
Не твое это
дело, Аксиньюшка. Предоставили мне, одна и управлюсь, тебя
не спрошу. Чать,
не впервые, — сказала Никитишна.
— Чудны
дела твоя, Господи, чудны
дела твоя! — проговорил Патап Максимыч. Больно
не по себе ему стало.
А заведенных
дел ради
твоего золота я
не нарушу…
— Пятьдесят паев ты себе возьми, вложивши за них пятьдесят тысяч, — продолжал Яким Прохорыч. —
Не теперь, а после, по времени, ежели
дело на лад пойдет.
Не сможешь один, товарищей найди: хоть Ивана Григорьича, что ли, аль Михайлу Васильича. Это уж
твое дело. Все барыши тоже на сто паев — сколько кому достанется.
— Жирно, брат, съест! — возразил Патап Максимыч. — Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про это
дело и толковать.
Не подходящее, совсем пустое
дело!.. Как же это? Будь он хоть патриарх,
твой Софрон, а деньги в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег ни гроша, а в половине… На что это похоже?.. За что?
— Это уж
твое дело… Хочешь всю артель бери — слова
не молвим — все до единого поедем, — заголосили лесники. — Да зачем тебе су́столько народу?.. И один дорогу знает…
Не мудрость какая!
— Третьего бери, четвертого бери, хочешь, всю артель за собой волочи —
твое дело, — отвечал дядя Онуфрий. — А чтоб Петряйке
не ехать — нельзя.
—
Твое дело было уверять его, тебе надо было говорить, что в город
не по что ездить… А ты что понес?.. Эх ты, фофан, в землю вкопан!.. Ну если б он сунулся в город с силантьевским-то песком? Сам знаешь, каков он… Пропали б тогда все мои труды и хлопоты.
— То-то и есть. На ум ему
не вспадало! Эх ты, сосновая голова, а еще игумен!.. Поглядеть на тебя с бороды, как есть Авраам, а на
деле сосновый чурбан, — продолжал браниться паломник. — Знаешь ли ты, старый хрыч, что
твоя болтовня, худо-худо, мне в триста серебром обошлась?.. Да эти деньги у меня, брат,
не пропащие, ты мне их вынь да положь… Много ли дал Патап на яйца?.. Подавай сюда…
— Мое
дело во всей
твоей мочи, Сергей Андреич, — сказал Патап Максимыч. — Окроме тебя по этому
делу на всей Волге другого человека, пожалуй, и нет. Только уж, Христа ради,
не яви в пронос тайное мое слово.
— Ловить плутов —
дело доброе, — заметил Колышкин. —
Не одного, чай, облупили, на
твоем только кошеле пришлось напороться… Целы теперь
не уйдут…
— У медведя лапа-то пошире, да и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо знать, Марьюшка… А это уж мое
дело, ты только помогай.
Твое дело будет одно: гляди в два,
не в полтора, одним глазом спи, другим стереги, а что устережешь, про то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул, ты догадывайся и мне сказывай. Вот и вся недолга…
Будут у тебя залежные, строй пароход —
дело выгодное,
не чета
твоим расшивам.
— Ишь ты! — усмехнулся отец. — Я его на Волгу за
делом посылал, а он девок там разыскивал. Счастлив
твой Бог, что поставку хорошо обладил,
не то бы я за
твое малодушие спину-то нагрел бы. У меня думать
не смей самому невесту искать… Каку даст отец, таку и бери… Вот тебе и сказ… А жениться тебе в самом
деле пора. Без бабы и по хозяйству все
не ходко идет, да и в дому жи́лом
не пахнет… По осени беспременно надо свадьбу сварганить, надоело без хозяйки в доме.
— Правда
твоя, правда, Пантелеюшка, — охая, подтвердила Таифа. — Молодым девицам с чужими мужчинами в одном доме жить
не годится… Да и
не только жить, видаться-то почасту и то опасливое
дело, потому человек
не камень, а молодая кровь горяча… Поднеси свечу к сену, нешто
не загорится?.. Так и это… Долго ль тут до греха? Недаром люди говорят: «Береги девку, что стеклянну посуду, грехом расшибешь — ввек
не починишь».
—
Не твоего ума
дело, — отрезал Патап Максимыч. — У меня про Якимку слова никто
не моги сказать… Помину чтоб про него
не было… Ни дома меж себя, ни в людях никто заикаться
не смей…
Такой же перед ним стоит, как в тот
день, когда Алексей пришел рядиться. Так же светел ликом, таким же добром глаза у него светятся и кажутся Алексею очами родительскими… Так же любовно, так же заботно глядят на него. Но опять слышится Алексею, шепчет кто-то незнакомый: «От сего человека погибель
твоя». «Вихорево гнездо»
не помогло…
— Встань, — повелительно сказала Манефа. — Старость
твою не стану позорить перед всею обителью… На поклоны в часовне тебя
не поставлю… А вот тебе епитимья: до
дня Пятидесятницы — по тысяче поклонов нá
день. Ко мне приходи отмаливать — это тебя же ради,
не видали бы. К тому же сама хочу видеть, сколь велико
твое послушание… Ступай!
— Белицей, Фленушка, останешься —
не ужиться тебе в обители, — заметила Манефа. — Востра ты у меня паче меры. Матери поедóм тебя заедят…
Не гляди, что теперь лебезят, в глаза тебе смотрят… Только дух из меня вон, тотчас иные станут — увидишь. А когда бы ты постриглась, да я бы тебе игуменство сдала — другое бы вышло
дело: из-под воли
твоей никто бы
не вышел.
— Разве говорю я, что разговорами размыкаешь его?
Твое горе только годы размы́кать могут, — молвил Колышкин. — А надо тебе мыслями перескочить на что на другое… Коли про
дела говорить
не можешь, расспроси парня, каково съездил, кого видел, что говорил…
— Батюшка, на другое хочу я
твоего благословенья просить, — после долгого молчанья робко повел новую речь Алексей. — Живучи у Патапа Максимыча, торговое
дело вызнал я, слава Богу, до точности. Счеты ль вести, другое ли что —
не хуже другого могу…
И жалованья достаточно и всего прочего, да
не в этом главное
дело, а вот в чем: прослужишь ты на этом месте год, и, если по
твоему усердию и уменью в том году довольно прибыли будет, опричь жалованья, тебе пай дадут…
— Молви, лебедка, матери: пущай, мол, тятька-то на нову токарню денег у меня перехватит. Для тебя, моя разлапушка, рад я радехонек жизнью решиться,
не то чтобы деньгами
твоему родителю помочь… Деньги что?.. Плевое
дело; а мне как вам
не пособить?.. Поговори матери-то, Паранюшка… И сам бы снес я, сколько надо, Трифону Михайлычу, да знаешь, что меня он
не жалует… Молви, а ты молви матери-то, она у вас добрая, я от всего своего усердия.
— И то надо будет, — отозвался Трифон. — То маленько обидно, что работницей в дому меньше станет: много еще Паранька родительского хлеба
не отработала. Хоть бы годок, другой еще пожила. Мать-то хилеть зачала, недомогает…
Твое дело отделенное, Савелью до хозяйки долга песня, а без бабы какое хозяйство в дому!.. На старости лет останешься, пожалуй, один, как перст — без уходу, без обиходу.
— Сам к нему поехал… Что понапрасну на черта клепать! — засмеялся Патап Максимыч. — Своя охота была… Да
не про то я тебе говорю, а то сказываю, что иночество самое пустое
дело. Работать лень, трудом хлеба добывать
не охота, ну и лезут в скиты дармоедничать… Вот оно и все
твое хваленое иночество!.. Да!..
— Нет, ты мне вот что скажи, Василий Борисыч, — продолжал Патап Максимыч, — какое насчет этого чуда будет
твое рассуждение?.. Может, к отцу-то Исакию и на самом
деле бес во образе ярославской девицы являлся?.. Может такое
дело статься аль
не может?.. Как, по-твоему?
— Дивлюсь я тебе, Василий Борисыч, — говорил ему Патап Максимыч. — Сколько у тебя на всякое
дело уменья, столь много у тебя обо всем знанья, а век свой корпишь над крюковыми книгами [Певчие книги. Крюки — старинные русские ноты, до сих пор обиходные у старообрядцев.], над келейными уставами да шатаешься по белу свету с рогожскими порученностями. При
твоем остром разуме
не с келейницами возиться, а торги бы торговать, деньгу наживать и тем же временем бедному народу добром послужить.
— Ох, уж и Никита-то Васильич
твои же речи мне отписывает, — горько вздохнула Манефа. — И он пишет, что много старания Громовы прилагали, два раза обедами самых набольших генералов кормили, праздник особенный на даче им делали, а ни в чем успеха
не получили. Все, говорят, для вас рады сделать, а насчет этого
дела и
не просите, такой, дескать, строгий о староверах указ вышел, что теперь никакой министр
не посмеет ни самой малой ослабы попустить…
Другой разумен и
дело церковное, пожалуй,
не хуже
твоего сумеет обделать, да утроба несытая, за хорошие деньги
не токмо церковь, самого Христа продаст…
— Что ж нам делать?.. Что ж нам делать-то?.. — тосковала Марья Гавриловна. — Алеша, хоть мы с тобой пока и
не венчаны, а все ж ведь ты голова… Подумай, помоги —
твое ведь… Где мне, глупой бабенке, знать да делать такие
дела?.. Где мне было им научиться?..
— Ну, вот видишь ли, матушка, — начала Виринея. — Хворала ведь она, на волю
не выходила, мы ее, почитай, недели с три и в глаза
не видывали, какая есть Марья Гавриловна. А на другой
день после
твоего отъезда оздоровела она, матушка, все болести как рукой сняло, веселая такая стала да проворная, ходит, а сама попрыгивает: песни мирские даже пела. Вот грех-то какой!..
— А ты, Хамова внучка, молчи! Пока
не спрашивают, рот разевать
не моги, — кинул грозное слово ненавистной Аркадии старец Иосиф. —
Не твоего ума
дело.
— Таковую
дней долготу даровал ему Господь, чтоб успел замолить он кровавые грехи свои, — набожно сказала мать Таисея. — Говорили по народу, что покойный
твой прадедушка, хоть и был муж кровей, но от юности святую милостыню возлюбил и, будучи в разбое и после того живучи в Казани,
не переставал ее творить.
— Все будет исполнено… Завтра ж каноны зачнем… Послезавтра Петров
день, его пропустим, потому что праздник у нас в часовне. В такие
дни по уставу поминовений
не полагается… Еще про кормы дядюшка
твой пишет.
— Да ты
не кланяйся,
дело соседское, — молвила Манефа. — Опять же
твоя обитель с нашей, сколько ни помню, всегда заодно, всегда мы с тобой в любви да в совете… Как тебе
не помочь?.. Только
не знаю, послать-то кого.
— Обижать
не стану и своего
не упущу, — сказала Манефа. — Как было тогда, как Глафиру покойницу за
твою обитель в Кострому я отпущала, так и теперича быть: отправка
твоя, обратный путь
твой же… Из зажилого половина тебе, половина на нашу обитель… Шубу тебе справлять, сарафаны, передники, рубахи мои… Насчет обуви пополам… А что подарков девице от Самоквасовых будет, то ей, — в эти
дела я
не вступаюсь. Согласна ли так?
— Возьми кого знаешь, хоть всех бери —
дело твое, — сказала Манефа. — Да началь их хорошенько, чтоб
не очень ротозейничали.
Не то, до меня
не доведя, в погреб на лед озорниц сажай… Ну, прощай, Виринеюшка,
не держу тебя, ступай к своим
делам, управляйся с Богом, помогай тебе Господи!
— Как бы знала ты, каково мне на
твои слезы глядеть!.. Ни
день, ни ночь с ума ты у меня нейдешь!.. Что в самом
деле с тобой станется, как вживе
не будет меня!..
— А плевать мне на
твоего Патапа!.. — вскрикнула Фленушка, и страстной отвагой заискрились глаза ее. — Хоть голову с плеч, только б себя потешить!.. Что в самом
деле?.. Живешь тут, живешь, киснешь, что опара в квашне… Удали места нет!.. Разгуляться
не над чем!.. Самой счастья ввек
не достанется, на чужое хочу поглядеть!.. Эх, Марьюшка, Марьюшка,
не кровь в тебе ходит, сыворотка!..
— Мне-то зачем ты это расписываешь?.. — спросила Фленушка. — Мне-то какое
дело?
Не я с
твоим дядей стану
делить тебя.
— Какой бы там ни был,
дело не твое… — перебила Фленушка. — Его надо свенчать… Слышишь?.. И как можно скорее.
—
Дело твое, значит,
не выгорело? — усмехнувшись, спросил его Патап Максимыч.
— Нечего раздумывать,
не о чем кручиниться, — весело молвил Чапурин. — Говорил я тебе, желаючи добра, советовал: плюнь на эти пу́стошные
дела, развяжись с архиереями да с келейницами… Какого проку нашел в них?.. С
твоим ли разумом, с
твоим ли уменьем валандаться в этих
делах?.. Эх, зажили бы мы с тобой!.. Ты еще
не знаешь, что на ум мне пришло!..
— Опять я к тебе с прежними советами, с теми же просьбами, — начала Манефа, садясь возле Фленушки. — Послушайся ты меня, Христа ради, прими святое иночество. Успокоилась бы я на последних
днях моих, тотчас бы благословила тебя на игуменство, и все бы тогда было
твое… Вспомнить
не могу, как ты после меня в белицах останешься — обидят тебя, в нуждах, в недостатках станешь век доживать беззащитною… Послушайся меня, Фленушка, ради самого Создателя, послушайся…
Не могла я тогда вместить
твоих слов, а теперь каждый
день тебя поминаю.
—
Не вороши!..
Не твоего ума
дело! — заревом вспыхнув, вскликнула Фленушка. — Наше
дело иное… Тебе
не понять!..
— Такие
дела всегда наспех делаются, — сказал Сергей Андреич. — Баба молодая, кровь-то, видно, еще горяча, а он из себя молодец… Полюбился… А тут бес… И пришлось скорей грех венцом покрывать…
Не она первая,
не она последняя… А ловок вскормленник
твой… метил недолго, попал хорошо.