Неточные совпадения
— Эту
бы, пожалуй, и не
надо. Больно озорна.
— Не учил отец смолоду, зятю не научить, как в коломенску версту он вытянулся, — сказал на то Патап Максимыч. — Мало я возился с ним? Ну, да что поминать про старое? Приглядывать только
надо, опять
бы чего в кабак со двора не стащил.
— Не можем, Патап Максимыч; совсем злые люди нас обездолили;
надо будет с годок в людях поработать, — отвечал Алексей. — Родители и меньшого брата к ложкарям посылают; знатно режет ложки; всякую, какую хошь, и касатую, и тонкую, и бо́скую, и межеумок, и крестовую режет. К пальме даже приучен — вот как
бы хозяин ему такой достался, чтобы пальму точить…
По-моему, и нам
бы надо принять, потому что в Москве, и в Казани, на Низу и во всех городах приняли.
— А тебе тоже
бы молчать, спасенная душа, — отвечал Патап Максимыч сестре, взглянув на нее исподлобья. — Промеж мужа и жены советниц не
надо. Не люблю, терпеть не могу!.. Слушай же, Аксинья Захаровна, — продолжал он, смягчая голос, — скажи стряпухе Арине, взяла
бы двух баб на подмогу. Коли нет из наших работниц ловких на стряпню, на деревнях поискала
бы. Да вот Анафролью можно прихватить. Ведь она у тебя больше при келарне? — обратился он к Манефе.
— Рада
бы починить, да не умею, — сказала Фленушка. —
Надо столяра.
— Рано
бы помирать-то тебе, кумушка, — сказал, садясь на лавку, Патап Максимыч. — Пожить
надо, внучек вырастить, замуж их повыдать.
— Он тяте по торговле хорош, — с усмешкой молвила Настя. — Дела, вишь, у него со стариком какие-то есть; ради этих делов и
надо ему породниться… Выдавай Парашу: такая же дочь!.. А ей все одно: хоть за попа, хоть за козла, хоть
бы дубовый пень. А я не из таковских.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не жену
надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не
надо, деток
бы только любила, заместо
бы родной матери была до них. А такую и днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Без ее согласья, известно, нельзя дело сладить, — отвечал Патап Максимыч. — Потому хоша она мне и дочка, а все ж не родная. Будь Настасья постарше да не крестная тебе дочь, я
бы разговаривать не стал, сейчас
бы с тобой по рукам, потому она детище мое — куда хочу, туда и дену. А с Груней
надо поговорить. Поговорить, что ли?
— Оно, конечно, воля Божия первей всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь
бы желательно ваше слово услышать, по тому самому, Патап Максимыч, что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит, что ему невесты лучше не
надо.
Перебравшись за Керженец, путникам
надо было выбраться на Ялокшинский зимняк, которым ездят из Лысково в Баки, выгадывая тем верст пятьдесят против объездной проезжей дороги на Дорогучу. Но вот едут они два часа, три часа, давно
бы надо быть на Ялокшинском зимняке, а его нет как нет. Едут, едут, на счастье, тепло стало, а то
бы плохо пришлось. Не дается зимняк, да и полно. А лошади притомились.
— Кажись
бы, так не
надо, — молвил дядя Онуфрий. — Как же так на сивер? К зимнице-то, говорю, с коей стороны подъехали?
— Где дорыться!.. Есаулы-то с зароком казну хоронили, — отвечал Артемий. —
Надо слово знать, вещбу такую… Кто вещбу знает, молви только ее, клад-от сам выйдет наружу… А в том месте важный клад положон. Если достался, внукам
бы, правнукам не прожить… Двенадцать бочек золотой казны на серебряных цепях да пушка золотая.
— Да уж, видно,
надо будет в Осиповку приехать к тебе, — со стонами отвечал Стуколов. — Коли Господь поднимет, праздник-от я у отца Михаила возьму… Ох!.. Господи помилуй!.. Стрельба-то какая!.. Хворому человеку как теперь по распутице ехать?.. Ох… Заступнице усердная!.. А там на Фоминой к тебе буду… Ох!.. Уксусу
бы мне, что ли, к голове-то, либо капустки кочанной?..
Тут, милый человек,
надо плутом быть, а коль не быть плутом, так всякое плутовство знать до ниточки, чтобы самого не оплели, не пустили
бы по миру.
— Хорошая она старица, да уж добра через меру, — молвила Манефа, несколько успокоившись и ложась на войлок, постланный на лежанке. — Уластить ее немного
надо. У меня пуще всего, чтоб негодных толков не пошло про обитель, молвы
бы не было… А тараканов в скотной морозили?
— Да. А ты слушай: только увидела она его, сердце у ней так и закипело. Да без меня
бы не вышло ничего, глаза
бы только друг на друга пялили… А что в ней, сухой-то любви?.. Терпеть не могу…
Надо было смастерить… я и смастерила — сладились.
Воротясь из Казани, Евграф Макарыч, заметив однажды, что недоступный, мрачный родитель его был в веселом духе, осторожно повел речь про Залетовых и сказал отцу: «Есть, мол, у них девица очень хорошая, и если б на то была родительская воля, так мне
бы лучше такой жены не
надо».
— Ишь ты! — усмехнулся отец. — Я его на Волгу за делом посылал, а он девок там разыскивал. Счастлив твой Бог, что поставку хорошо обладил, не то
бы я за твое малодушие спину-то нагрел
бы. У меня думать не смей самому невесту искать… Каку даст отец, таку и бери… Вот тебе и сказ… А жениться тебе в самом деле пора. Без бабы и по хозяйству все не ходко идет, да и в дому жи́лом не пахнет… По осени беспременно
надо свадьбу сварганить, надоело без хозяйки в доме.
Отыскал Евграф Макарыч знакомую купчиху, попросил ее за сваху быть. Без свахи нельзя — старозаветный обычай соблюсти необходимо. Решили после ярмарки ехать в Москву и там свадьбу играть. По-настоящему жениху
бы с родней
надо было ехать к невесте, да на это Макар Тихоныч не пошел
бы… Гордыня!.. Поедет такой богатей к купцу третьей гильдии… Как же!..
Каков
бы ни был Макар Тихоныч, Царство ему Небесное, все же супруг — простить
надо его, сударыня, за все озлобления… молиться
надо, успокоил
бы Господь многомятежную душу его…
Пасха-то нынче ранняя, кажись
бы, к тому времени дорогам не
надо испортиться.
— Дело-то такое, Настасья Патаповна, сегодня
бы надо было мне доложиться ей, — молвил Алексей, переминаясь у двери.
— С послезавтраго горянщину помаленьку
надо в Городец подвозить, — сказал Патап Максимыч. — По всем приметам, нонешний год Волга рано пройдет. Наледь [Вешняя вода поверх речного льда.] коням по брюхо… Кого
бы послать с обозом-то?
Горе мне, увы мне во младой во юности!
Хочется пожити — не знаю, как быти,
Мысли побивают, к греху привлекают.
Кому возвещу я гибель, мое горе?
Кого призову я со мной слезно плакать?
Горе мне, увы мне по юности жити —
Во младой-то юности мнози борют страсти.
Плоть моя желает больше согрешати.
Юность моя, юность, младое ты время,
Быстро ты стрекаешь, грехи собираешь.
Где
бы и не
надо — везде поспеваешь,
К Богу ты ленива, во греху радива,
Тебе угождати — Бога прогневляти!..
Забыл Алексей, что
надо ему наскоре ехать к отцу Михаилу… Разок
бы еще полюбоваться на такую красоту неописанную… Медленным низким поклоном поклонился он Марье Гавриловне и не то с грустью, не то с робостью промолвил ей...
Эх, как
бы со вдовушкой сладиться; богатства у нее, слышно, счету нет, сама
надо всем большуха, не глядит из отцовских рук…
Не пришлось отпраздновать Настину свадьбу,
надо справлять ее погребение на славу, людям
бы на долгое время памятно было оно…
— То-то, смотри, не облапошил
бы он тебя, — сказал Колышкин. — Про этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла — бросить
бы тебе этого игумна… Ну его совсем!.. Бывает, что одни уста и теплом и холодом дышат, таков, сдается мне, и твой отец Михаил… По нонешнему времени завсегда
надо опаску держать — сам знаешь, что от малого опасенья живет великое спасенье… Кинь ты этого игумна — худа не посоветую.
— Полноте, Патап Максимыч!.. Ведь мы с вами не первый день знакомы. Не знаю разве, как у вас дела идут?.. — говорила Марья Гавриловна. — Вот познакомилась я с этим Сергеем Андреичем. Он прямо говорит, что без вас
бы ему непременно пропасть, а как вы его поучили, так дела у него как не
надо лучше пошли…
Ох, сударыня Марья Гавриловна, настали дни, Писанием прореченные: «Искупующе время, яко дни зли суть…» Тут не гордостью озлоблять, ублажать
надо всякого, поклоняться всякому — были
бы милостивы…
— Да,
надо благодарить учителя, беспременно
надо, — говорила Манефа. — Ты
бы вот, Фленушка, бисерну лестовку вынизала Василью-то Борисычу, а ты
бы, Марьюшка, подручник ему шерстями да синелью вышила, а тебе
бы, Устинья, поясок ему выткать хорошенький.
— Благословите же, матушка, — прервал молчание Василий Борисыч. — После
бы трапезы отправился я к отцу Софонтию — утреню там ведь с солнечным всходом зачинают…
Надо поспеть…
— Эку жару Господь посылает, — молвила Августа, переходя дорогу. — До полдён еще далеко, а гляди-ка, на солнышке-то как припекает… По старым приметам, яровым
бы надо хорошо уродиться… Дай-ка, Господи, благое совершение!.. Ну, что же, красавица, какие у тебя до меня тайности? — спросила она Фленушку, когда остались они одаль от других келейниц.
— На этот счет и велено мне с вами переговорить, — молвила Фленушка. — Дело общее, всем
бы надо вместе обсудить его, как и что делать.
— Чьему
бы это быть? — молвил пожилой человек в валеной шляпе, пристально глядя на вышедший в середину плёса буксирный пароход, тянувший огромную баржу, заваленную чуть не до самой рáйны [Рáйна — иначе рея — поперечное дерево на мачте, к нему привязывается нижний край паруса.] высокими белыми бунтами какой-то,
надо быть, легковесной клади.
Непременно
надо писать крестному — остерегся
бы, поопасился…
— Молви, лебедка, матери: пущай, мол, тятька-то на нову токарню денег у меня перехватит. Для тебя, моя разлапушка, рад я радехонек жизнью решиться, не то чтобы деньгами твоему родителю помочь… Деньги что?.. Плевое дело; а мне как вам не пособить?.. Поговори матери-то, Паранюшка… И сам
бы снес я, сколько
надо, Трифону Михайлычу, да знаешь, что меня он не жалует… Молви, а ты молви матери-то, она у вас добрая, я от всего своего усердия.
— И то
надо будет, — отозвался Трифон. — То маленько обидно, что работницей в дому меньше станет: много еще Паранька родительского хлеба не отработала. Хоть
бы годок, другой еще пожила. Мать-то хилеть зачала, недомогает… Твое дело отделенное, Савелью до хозяйки долга песня, а без бабы какое хозяйство в дому!.. На старости лет останешься, пожалуй, один, как перст — без уходу, без обиходу.
— Да так как я теперича, значит, место себе получил по пароходной части и надобно мне в дальню отлучку на долгое время, так мне
бы трехгодовый пачпорт
надо получить, — начал Алексей.
— Да мне долго ждать никак невозможно, ваше степенство, на той неделе
надо беспременно на пароходе в Рыбинск бежать… К сроку не поспею — места лишиться могу… Явите божескую милость, ваше степенство, прикажите выдать удостоверение, я
бы тем же часом в город за пачпортом… — с низкими поклонами просил Алексей Михайлу Васильича.
— Экой ты прыткий какой! — молвил Михайло Васильич. — Тебе
бы вынь да положь, все
бы на скорую ручку — комком да в кучку… Эдак, брат, не водится… Сам считай: послезавтра
надо на сорочины, Патап Максимыч раньше трех ден не отпустит, вот тебе с нонешним да с завтрашним днем пять ден, а тут воскресенье — приказ, значит, на запоре, это шесть ден, в понедельник Нефедов день, тут уж, брат, совсем невозможно.
Не ждали к Патапу Максимычу ни Снежковых, ни других гостей, которым
бы надо было городские столы уряжать, уставлять их яствами затейными, дорогими напитками заморскими; нужно теперь Никитишне учредить трапезу по старине, как от дедов, от прадедов поминальные тризны справлять заповедано.
— Не в лесе, Иван Григорьич, сила, а в промыслах, — сказал ему на то Василий Борисыч. — Будь по хлебным местам, как здесь, промыслá, умирать
бы не
надо…
— Можно-то можно, люди
бы только нашлись, — ответил Василий Борисыч. — Самому крестьянству на промыслы сразу подняться нельзя… Зачинать ново дело русский человек не охотник,
надо ему ко всякому делу допрежь приглядеться.
— Волка бояться — от белки бежать, — сказал Патап Максимыч. — Не ты первый, не ты будешь и последний… Знаешь пословицу: «Смелому горох хлебать, робкому пустых щей не видать»? Бояться
надо отпетому дураку да непостоянному человеку, а ты не из таковских. У тебя дело из рук не вывалится… Вот хоть
бы вечор про Коновалова помянул… Что б тебе, делом занявшись, другим Коноваловым стать?.. Сколько б тысяч народу за тебя день и ночь Богу молили!..
— Дело сказал, — молвил Патап Максимыч. — А все
бы маненько убавить
надо…
— Да хоть
бы того же Василья Борисыча. Служит он всему нашему обществу со многим усердием; где какое дело случится, все он да он, всегда его да его куда
надо посылают. Сама матушка Пульхерия пишет, что нет у них другого человека ни из старых, ни из молодых… А ты его сманиваешь… Грех чинить обиду Христовой церкви, Патапушка!.. Знаешь ли, к кому церковный-от насильник причитается?..
— Как перед Богом, матушка, — ответил он. — Что мне? Из-за чего мне клепать на них?.. Мне
бы хвалить да защищать их
надо; так и делаю везде, а с вами, матушка, я по всей откровенности — душа моя перед вами, как перед Богом, раскрыта. Потому вижу я в вас великую по вере ревность и многие добродетели… Мало теперь, матушка, людей, с кем
бы и потужить-то было об этом, с кем
бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж простите меня Христа ради, что я разговорами своими, кажись, вас припечалил.