Неточные совпадения
И то льстило Патапу Максимычу, что после родителя был он попечителем городецкой часовни, да не таким, что
только по книгам значатся, для видимости полиции, а «истовым», коренным.
— У нас, в Комарове, иные обители австрийских готовы принять, — вмешалась в разговор Настя. — Глафирины
только сумневаются, да еще Игнатьевы, Анфисины, Трифинины, а другие обители все готовы принять,
и Оленевские,
и в Улангере, а
и в Чернухе — везде, везде по скитам.
— Кину, батюшка Патап Максимыч, кину, беспременно кину, — стал уверять зятя Никифор. — Зарок дам… Не оставь
только меня своей милостью. Чего ведь я не натерпелся —
и холодно…
и голодно…
Это была из себя больно некрасивая, рябая, неуклюжая как ступа, зато здоровенная девка, работала за четверых
и ни о чем другом не помышляла,
только бы сытно пообедать да вечером, поужинав вплотную, выспаться хорошенько.
У Бояркиных по пятницам сходились, у Московкиной по вторникам,
только не кажду неделю; а в нашей обители, как
и при вас бывало, — по четвергам.
Только матушка Манефа с той поры, как вы уехали, все грозит разогнать наши беседы
и келарню по вечерам запирать, чтобы не смели, говорит, собираться девицы из чужих обителей.
Ну, при ней, известно дело, все чинно да пристойно: стихиры запоем,
и ни едина девица не улыбнется, а
только за дверь матушка, дым коромыслом.
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну
и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех
и горе. Да ведь это одни
только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
— Говорят тебе, скажи, как зовут?.. Как
только имя его вымолвишь, так
и облегчишься. Разом другая станешь. Как же звать-то.
«Ну-ка, Данило Тихоныч, погляди на мое житье-бытье, — продолжал раздумывать сам с собой Патап Максимыч. — Спознай мою силу над «моими» деревнями
и не моги забирать себе в голову, что честь мне великую делаешь, сватая за сына Настю. Нет, сватушка дорогой, сами не хуже кого другого, даром что не пишемся почетными гражданами
и купцами первой гильдии, а
только государственными крестьянами».
— Справится ли она, Максимыч? — молвила Аксинья Захаровна. — Мастерица-то мастерица, да прихварывает, силы у ней против прежнего вполовину нет. Как в последний раз гостила у нас, повозится-повозится у печи, да
и приляжет на лавочке. Скажешь: «Полно, кумушка, не утруждайся», — не слушается. Насчет стряпни с ней сладить никак невозможно:
только приехала,
и за стряпню,
и хоть самой неможется, стряпка к печи не смей подходить.
— Коли дома есть, так
и ладно.
Только смотри у меня, чтобы не было в чем недостачи. Не осрами, — сказал Патап Максимыч. — Не то, знаешь меня, — гости со двора, а я за расправу.
— Знамо, не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил он, обращаясь к жене
и к матери Манефе, — у самой
только и на уме, как бы замуж, а на речах: «не хочу» да «не пойду».
— Заладил себе, как сорока Якова: муж да муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. —
Только и речей у тебя. Хоть бы пожалел маленько девку-то. Ты бы лучше вот послушал, что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех, что меж обителей особняком по своим кельям живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а взять неоткуда.
Остаюсь в сумненьи, парчовые ли
только омофоры следует делать, али можно
и шитые.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы
и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало.
Только о том теперь
и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
— Так слушай же ты, спасенная твоя душа, — закричал Патап Максимыч сестре. — Твоя обитель мной
только и дышит… Так али нет?
— Некогда мне с тобой балясы точить, — молвила Фленушка. — Пожалуй, еще Матрена из бани пойдет да увидит нас с тобой, либо в горницах меня хватятся… Настасья Патаповна кланяться велела. Вот кто… Она по тебе сокрушается… Полюбила с первого взгляда… Вишь глаза-то у тебя, долговязого, какие непутные,
только взглянул на девку, тотчас
и приворожил… Велишь, что ли, кланяться?
— Поклонись, Флена Васильевна, — сказал Алексей, с жаром схватив ее за руку. — Сам я ночи не сплю, сам от еды отбился,
только и думы, что про ее красоту неописанную.
Сильней
и сильней напирал Алексей острым резцом на чашку, которую дотачивал. В глазах у него зелень ходенем заходила, ровно угорел, в ушах шум стоит, сердце так
и замирает. Тогда
только и опомнился, как резцом сквозь чашку прошел.
— Да ты белены объелся али спьяну мелешь, сам не знаешь что? — сказала Фленушка. — Да как ты
только подумать мог, что я тебя обманываю?.. Ах ты, бесстыжая твоя рожа!.. За него хлопочут, а от него вот благодарность какая!.. Так ты думаешь, что
и Настя облыжные речи говорила… А?..
— Только-то? — сказала Фленушка
и залилась громким хохотом. — Ну, этих пиров не бойся, молодец. Рукобитью на них не бывать! Пусть их теперь праздничают, — а лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу для гостей не доварят, я тебя сведу с Настасьей. Как от самой от нее услышишь те же речи, что я переносила, поверишь тогда?.. А?..
— Ах, Фленушка, Фленушка…
и хотелось бы верить, да не верится, — отирая слезы, сказала Настя. — Вон тятенька-то как осерчал, как я по твоему наученью свысока поговорила с ним. Не вышло ничего, осерчал
только пуще…
— А ты вот что скажи ему, чтобы дело поправить, — говорила Фленушка. —
Только слез у тебя
и следов чтобы не было… Коли сам не зачнет говорить, сама зачинай, пригрози ему, да не черной рясой, не иночеством…
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы, что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть парня возьму в полюбовники да «уходом» за него
и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет…
Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно
и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— Так
и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими самыми словами
и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно ведь не любят эти тысячники, как им дочери такие слова выговаривают… Спесивы, горды они…
Только ты не кипятись, тихим словом говори. Но смело
и строго… Как раз проймешь, струсит… Увидишь.
— Не надо мне, тятенька, подарков твоих, — сухо ответила Настя. —
И без того много довольна. Не дари меня,
только не отнимай воли девичьей.
— Верю, тятя, — молвила Настя. —
Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну
и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
—
Только попомни, тятя, мое слово, — решительно
и твердо проговорила Настя. — Коли вздумаешь меня силой замуж отдать, я над собой что-нибудь сделаю.
— Как отцу сказано, так
и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся
только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь
и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— Боязно, Фленушка, — молвила Настя. — Сердце так
и замрет,
только про это я вздумаю. Нет, лучше выберу я времечко, как тятенька ласков до меня будет, повалюсь ему в ноги, покаюсь во всем, стану просить, чтоб выдал меня за Алешу… Тятя добрый, пожалеет, не стерпит моих слез.
Хотя Фленушка
только о том Насте
и твердила, что приведет к ней Алексея, но речам ее Настя веры не давала, думала, что шутит она…
И вдруг перед ней, как из земли вырос, — стоит Алексей.
В сиротстве жить —
только слезы лить; житье сиротинке, что гороху при дороге: кто пройдет, тот
и порвет.
Только, бывало, сиротку завидят, тотчас
и обидят, а пожалуется, не стерпя побоев, Даренка, ей же пуще достанется…
Тогда
только и праздник был ей, как иная баба, обозлясь на мужа либо на свекра, обносочек какой на сиротку наденет.
Такие
только речи
и слышала.
И решила она хоть за нищего замуж пойти,
только б самой хозяйкою быть.
Хоть ни в чем не нуждалась Никитишна, но всегда не
только с охотой, но с большой даже радостью езжала к городовым купцам
и к деревенским тысячникам столы строить, какие нужны бывали: именинные аль свадебные, похоронные аль поминальные, либо на случай приезда важных гостей.
— Пожалуй, — молвил Патап Максимыч, —
только уж ты сама сторгуйся
и деньги отдай, после сочтемся. Теперь в город за покупками еду, послезавтра домой ворочусь
и тотчас за тобой подводу пришлю. Сама приезжай
и лося вези.
Настя с молодцом теперь
только повидятся, а по весне Михайло Данилыч, жених-от, еще раз-другой к нам заедет, — ну помаленьку
и ознакомятся…
— Уж я лаской с ней: вижу, окриком не возьмешь, — сказал Патап Максимыч. — Молвил, что про свадьбу год целый помину не будет, жениха, мол, покажу, а год сроку даю на раздумье. Смолкла моя девка,
только все еще невеселая ходила. А на другой день одумалась, с утра бирюком глядела, к обеду так
и сияет, пышная такая стала да радостная.
Отец Никифора, Захар Колотухин, пряжу скупал по Ячменской волости, где не
только бабы да девки, но
и все мужики по зимам за гребнем сидят.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да года два
только и дела делал, что с базара на базар ездил: по субботам в Городец, по воскресеньям в Катунки, по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало,
и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те же разъезды.
Сказывал людям Никифор Захарыч, что по торговым делам разъезжает, а на самом деле из кабака в кабак метался,
только на разуме
и было что гульба да бражничанье.
Проспались. Никифор опять воевать. Жену избил,
и сватьям на калачи досталось, к попу пошел
и попа оттрепал: «Зачем, говорит, пьяный пьяного венчал?»
Только и стих, как опять напился.
Только и отдохнет, как муж по дальним кабакам уедет гулять.
Тогда
только ушла от него Мавра, как он
и дом
и все, что в доме, дотла прогулял,
и не стало у него ни кола, ни двора.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот не брал
и работал усердно.
Только работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска —
и выпить хочется
и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному
и близко к ним не подходить.
Алексей долго ждать себя не заставил.
Только зашабашили работники, он сказал, что ему, по хозяйскому приказу, надо пересмотреть остальные короба с посудой
и засветло отослать их на пристань,
и отправился в подклет. Фленушка его караулила
и дала знать Насте. Настя спустилась в подклет.
—
И я совсем стосковалась по тебе, Алеша, — прижимаясь к милому, молвила Настя. —
Только и думы у меня, что про тебя, дружочек мой.