Неточные совпадения
— А ну-ка, докажи! — кричала Мавра. — А ну-ка, докажи! Какие такие проезжающие попы?.. Что это за проезжающие?.. Я церковница природная,
никаких ваших беглых раскольницких попов знать не знаю, ведать не ведаю… Да знаешь ли ты, что за такие слова в острог тебя упрятать могу?.. Вишь, какой муж выискался!.. Много у меня таких мужьев-то бывало!..
И знать тебя не хочу,
и не кажи ты мне никогда пьяной рожи своей!..
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла
и красой полнилась Груня. Не было человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть
и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у той, ни у другой
никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.
Да
и люблю я вас, сестрицы, всей душой, так с моего глаза
никакого дурна вам не будет.
—
И хвори нет
никакой… С чего ты взяла это, сестрица? — молвила Настя
и пересела поближе к Фленушке.
Поплыли назад в Россию, добрели до отца игумна, обо всем ему доложили: «Нет, мол, за Египтом
никакой Емакани, нет, мол, в Фиваиде древлей веры…»
И опять велел игумен служить соборную панихиду, совершить поминовенье по усопшим, ради Божия дела в чуждых странах живот свой скончавших…
И давиться-то хотела,
и подушками-то душила себя,
и мышьяком травиться было вздумала, а
никакого дурна над ней не случилось…
— Уж
и полюбовник! — гневно крикнул Чапурин, грозно вскинув глазами на старицу. — Говори, да не заговаривайся…
Никакого полюбовника нет. Так себе, шальная голова,
и все… Стуколовых слыхала?
Тропа все одна, нет своротов ни направо ни налево,
и нет
никаких признаков близости человека: ни осека [Изгородь или прясла, отделяющие лес от поля.
Несметное множество этих куликов, — от горбоносого кроншнепа до желтобрового песчаника, — бродит, бегает
и шмыгает по чарусе, но
никакому охотнику никогда не удавалось достать их.
— А какое ж тут поганство? — отвечал дядя Онуфрий. —
Никакого поганства нет. Сказано: «Всяк злак на службу человеком». Чего ж тебе еще?..
И табак Божья трава,
и ее Господь создал на пользу, как все иные древа, цветы
и травы…
— А чтоб никому обиды не было, — решил дядя Онуфрий. — Теперича, как до истинного конца дотолковались, оно
и свято дело,
и думы нет ни себе, ни нам,
и сомненья промеж нас
никакого не будет. А не разберись мы до последней нитки, свара, пожалуй, в артели пошла бы,
и это уж последнее дело… У нас все на согласе, все на порядках… потому — артель.
— Мало, — отвечал Артемий. — Там уж не такая работа. Почитай,
и выгоды нет
никакой… Как можно с артелью сравнять! В артели всем лучше:
и сытней,
и теплей,
и прибыльней. Опять завсегда на людях… Артелью лесовать не в пример веселей, чем бродить одиночкой аль в двойниках.
— Писано было ему, старому псу, подробно все писано:
и как у ворот подольше держать,
и какую службу справить,
и как принять,
и что говорить,
и про рыбную пищу писано,
и про баню, про все. Прямехонько писано, чтоб, окроме золотого песку,
никаких речей не заводил. А он — гляди-ка ты!
Полная светлых надежд на счастье, радостно покидала свой город Марья Гавриловна. Душой привязалась она к жениху
и, горячо полюбив его, ждала впереди длинного ряда ясных дней, счастливого житья-бытья с милым избранником сердца. Не омрачала тихого покоя девушки
никакая дума, беззаветно отдалась она мечтам об ожидавшей ее доле. Хорошее, счастливое было то время! Доверчиво, весело глядела Марья Гавриловна на мир Божий.
—
И в самом деле! — подхватила Марья Гавриловна. — Чего бы лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока не поправится,
никаких забот не доводить… А здешних кого к ней ни посади, каждая зачнет сводить речь на дела обительские. Чего бы лучше Настеньки с Парашей… Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слышала ты, воротился он домой аль еще нет?
—
И греха в том нет
никакого, — ответила Фленушка. — Падение — не грех, хоть матушку Таифу спроси. Сколько книг я ни читала, столько от матерей ни слыхала — падение, а не грех…
И святые падали, да угодили же Богу. Без того
никакому человеку не прожить.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила. В самое то время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так
и рвало душу ее, вдруг ни с того ни с сего помирились, ровно допрежь того
и ссоры
никакой не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла. Не видывала до той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
Раскидывает Трифон Лохматый умом-разумом: «Отчего это Алексей до такой меры стал угоден спесивому, своеобычному Чапурину?» До сей поры у Трифона
никаких дел с Патапом Максимычем не бывало,
и видал-то его раз-другой мельком только издали, но от людей знал по наслуху, что хоть он
и справедлив, до рабочих людей хоть
и милостив, однако ж никого из них до близости с собой не допущает…
— Для видимости… спервоначалу ехать тебе в Красну Рамень — на мельницы, — сказал Патап Максимыч, глядя в окошко. — Оттоль в город. Дела там тебе нет
никакого… Для видимости, значит, только там побывай… Для одного отводу… А из городу путь тебе чистый на все четыре стороны… Всем, кого встретишь, одно говори — нашел, дескать, место не в пример лучше чапуринского… Так всем
и сказывай… Слышишь?
— Для че спорить? — отозвался Алексей. — Чего нам делить-то? Споры да ссоры — неладное дело. В миру да в ладу не в пример согласнее жить. Зачем споры? Значит, кто в чем родился, тот того
и держись. Вот
и вся недолга. Да
и спорить-то не из-за чего. Язык только чесать, толку ведь
никакого из того не выйдет — баловство одно, а больше ничего. Для че спорить?
Сам бы, пожалуй, к хорошему месту тотчас же тебя
и пристроил, потому что вижу — голова ты с мозгом,
никакое дело из рук у тебя не валится, это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал, — только сам посуди, умная голова, могу ли я для тебя это сделать, коли у вас что-нибудь вышло с Патапом Максимычем?
— Ничего промеж нас не выходило, Сергей Андреич,
никакого то есть художества по моей поверенности не было. Хоть самого Патапа Максимыча извольте спросить —
и он то же скажет, — отвечал на те речи Алексей, избегая зорко смотревших на него испытующих глаз Сергея Андреича.
Надобности не было
никакой, но до того залегла у него тоска на сердце, до того завладела им тревога душевная, полная боязни, опасенья
и горестных вспоминаний, что не сиделось ему в одиночестве, а поминутно тянуло на многолюдство…
—
Никаких нет, ваше степенство, да никогда
и не бывало, — ответил Алексей. — А насчет того, чтобы к суду, тоже ничего не знаю… Не проведал ли разве Карп Алексеич, что я тогда по вашему приказу на Ветлугу ездил?.. А как теперича тут дело завязалось, так не на этот ли он счет намекает…
— Ох, уж
и Никита-то Васильич твои же речи мне отписывает, — горько вздохнула Манефа. —
И он пишет, что много старания Громовы прилагали, два раза обедами самых набольших генералов кормили, праздник особенный на даче им делали, а ни в чем успеха не получили. Все, говорят, для вас рады сделать, а насчет этого дела
и не просите, такой, дескать, строгий о староверах указ вышел, что теперь
никакой министр не посмеет ни самой малой ослабы попустить…
— Надивиться не могу я вашей болезни, сударыня, — молвила Манефа. — Кажись,
и лежать не лежите,
и боли, как сказываете, нет
никакой, а ровно свечка вы таете; жалость даже смотреть, на себя не похожи стали…
— Если общий жребий Господнею волей свершится, рядом бы с нами в уездном городке построились, — сказала Манефа. —
И тогда бы у нас было все по-прежнему,
никакой бы перемены не сталось. Намедни
и сами вы, сударыня, так говорили, а теперь вот уж возле пристани поселиться возжелали, в губернском городе.
— Потому что, сами извольте обсудить, Сергей Андреич: хорошая девица Прасковья Патаповна, по всему хорошая,
и художеств за ней
никаких не предвидится, однако ж, живучи завсегда в деревне
и не видавши политичного обхождения, она теперича будет мне не по линии…
—
Никакому человеку такая красота надоесть не может, — отозвался Василий Борисыч. — Нельзя в таком месте соскучиться:
и дышится вольнее, а на душе такой мир, такое спокойствие.
Лежала Мать-Сыра Земля во мраке
и стуже. Мертва была — ни света, ни тепла, ни звуков,
никакого движенья.
— Нет
никакой у нас грамоты, — горько вздохнула Евтропия. — Если
и была, видно, в пожар погорела.
— Нет, матушка Маргарита, нет, — отвечала опытная во всяких делах, в самый сенат писавшая просьбы Феозва. — Не такое дело,
никакими просьбами тут не пособишь. Царско уложенье что Божье веленье — су́против его не пойдешь… Терпеть надо, матушка, терпеть! На то власть Создателя! Господь сам терпел
и нам повелел…
И теперь, по устроении священной иерархии, первостатейные наши лица всячески стараются
и не щадят
никаких иждивений на процветание за рубежом освященного чина, труды подъемлют, мирских властей прещения на себя навлекают, многим скорбям
и нуждам себя подвергают ни чего ради иного, но единственно славы ради Божией, ради утверждения святой церкви
и ради успокоения всех древлеправославных христиан древлего благочестия, столь долгое время томимых гладом, не имея божественныя трапезы
и крови Христовой.
— Матушка! Да какие ж от наших московских бывали к вам повеления?.. Какое властительство?.. Помилуйте! — оправдывался Василий Борисыч. — Вам только предлагают церковного ради мира
и христианского общения принять архиепископа, а власти
никакой над вами иметь не желают. То дело духовных чинов. Примете архиепископа — его дело будет…
—
И поп человек, — ответит, бывало, Патап Максимыч, —
и он пить да есть тоже хочет. У него же, бедного, семьища поди-ка какая! Всякого напой, накорми, всякого обуй да одень, а где ему, сердечному, взять? Что за грех ближнему на бедность подать? По-моему, нет тут греха
никакого.
— А как же? Отец в отлучке, мать в отлучке, тетка в отлучке, сама невеста не в своем дому,
и призора нет за ней
никакого, — говорил отец Родион. — Отменно хорошо дельце оборудовали, ей-Богу, отменно… А на всякий случай, ради отбоя погони, люди-то будут ли у вас?
— Помилуйте, почтеннейший господин Чапурин, как же возможно вашу хлеб-соль нам позабыть? — молвил Алексей. — Хоша в те времена
и в крестьянстве я числился,
никакого авантажу за собой не имел, однако ж забыть того не могу… Справляй, справляй, а ты, Марья Гавриловна… Не можно того, чтоб не угостить господина Чапурина. Сами у него угощались,
и я
и ты.
— Он мне по матушке покойнице двоюродным доводится, — сказал Петр Степаныч
и ни капельки не покраснел, даром что
никакого брата Прокофья сроду у него не бывало.
Напрасно уговаривал его кум Иван Григорьич, напрасно уверял его, что теперь уже поздно, что
никакие погони теперь не догонят, что лучше успокоиться
и потом хорошенько обдумать, как
и где искать следов выкраденной Параши..