Неточные совпадения
Десять
дней, десять
ночей Батыевы полчища искали града Китежа
и не могли сыскать, ослепленные.
— Где
ночь, где
день, батюшка Патап Максимыч,
и сам не помню, — отвечал Никифор.
—
И в самом
деле: полно, — сказала Фленушка. — Спать пора, кочета [Петухи.] полночь пели. Прощай, покойной
ночи, приятный сон. Что во сне тебе увидать?..
Осталась после Емельянихи сиротка, пятилетняя Даренка. В отцовском ее дому давным-давно хоть шаром покати, еще заживо родитель растащил по кабакам все добро —
и свое
и краденое. Мать схоронили Христа ради, по приказу исправника, а сиротка осталась болтаться промеж дворов: бывало, где
день, где
ночь проведет, где обносочки какие ей Христа ради подадут, где черствым хлебцем впроголодь накормят, где в баньку пустят помыться. Так
и росла девочка.
И пошел наш Никифор на сухом берегу рыбу ловить:
день в кабаке: а
ночь по клетям, — что плохо лежит, то добыча ему.
Загулял раз с ней Микешка, пили без просыпу три
дня и три
ночи, а тут в Скоробогатово «проезжающий священник» наехал, то есть, попросту сказать, беглый раскольничий поп.
Так они ее любили, что ни за какие блага не покинули б в деревне с домовницей, чтоб потом, живучи в ярмарке,
день и ночь думать
и передумывать, не случилось ли чего недоброго с ненаглядной их дочуркой.
Два
дня и две
ночи игумен Аркадий тайные речи вел с ними, на третий всех молодых трудников призвал в келью к себе.
Много недреманных молитвенных
ночей провела она в продолжение двадцати пяти лет ради забвения бурь
и тревог, что мутили ее душу во
дни давно отжитой молодости.
Мириады разнообразных комаров, от крошечной мошки, что целыми кучами забивается в глаза, в нос
и уши, до тощей длинноногой караморы,
день и ночь несметными роями толкутся в воздухе, столбами носятся над болотами
и преследуют человека нестерпимыми мученьями…
Счастливого человека, что вынул клад, враг
день и ночь караулит
и на всякое худое
дело наталкивает…
Коли так поступишь — недобрая сила тебя на коснется,
и богатство твое, как вешняя вода на поемах, каждый
день, кажду
ночь зачнет у тебя прибывать.
Во время «Соловецкого сиденья», когда царский воевода Мещеринов обложил возмутившихся старообрядцев в монастыре Зосимы
и Савватия
и не выпускал оттуда никого, древний старец инок-схимник Арсений
дни и ночи проводил на молитве перед иконой Казанской Богородицы.
Под именем «канонниц», или «читалок», скитские артели отправляли в Москву
и другие города молодых белиц к богатым одноверцам «стоять негасимую свечу», то есть
день и ночь читать псалтырь по покойникам, «на месте их преставления»,
и учить грамоте малолетних детей в домах «христолюбивых благодетелей».
— Помер, сердечный, — продолжала Манефа. — На Введеньев
день в Городец на базар поехал, на обратном пути застань его вьюга, сбился с дороги, плутал целую
ночь, промерз. Много ль надо старику? Недельки три поболел
и преставился…
— Кто их знает?.. Понять невозможно, — отвечал Пантелей. — Только сдается, что
дело нехорошее.
И Алексей этот тоже целые
ночи толкует с этим проходимцем, прости Господи. В одной боковушке с ним
и живет.
— Лекарь говорит, — сказала Марья Гавриловна, — что надо отдалить от матушки всякие заботы, ничем не беспокоить ее… А одной тебе, Фленушка, не под силу
день и ночь при ней сидеть… Надо бы еще кого из молодых девиц… Марьюшку разве?
Аксинья Захаровна в хлопотах с утра до
ночи,
и хоть старым костям не больно под силу, а день-деньской бродит взад
и вперед по дому.
И целый
день с утра дó
ночи пробродила Аксинья Захаровна по горницам. Вздыхая, охая
и заливаясь слезами, все про леченье матушки Манефы она причитала.
— Что смыслят эти обительские! — с досадой молвил Патап Максимыч. — Дура на дуре, наперед смерти всякого уморят… А эта егоза Фленушка, поди, чать, пляшет да скачет теперь без призора-то… Лекарь разве, да не сидит же он
день и ночь у одра болящей.
От Фоминой недели до Иванова
дня (Иван Купало 24 июня) продолжаются «хмелевые
ночи»,
и это самое веселое время деревенской молодежи.
— Великий благодетель нам Петр Спиридоныч, дай ему, Господи, доброго здравия
и души спасения, — молвила мать Назарета. —
День и ночь за него Бога молим. Им только
и живем
и дышим — много милостей от него видим… А что, девицы, не пора ль нам
и ко дворам?.. Покуда матушка Манефа не встала, я бы вот чайком Василья-то Борисыча напоила… Пойдем-ка, умницы, солнышко-то стало низенько…
Редкая
ночь проходила, чтоб не видала она во сне милого,
и каждый
день о нем думала…
Хоть не много
дней оставалось до Петра Солноворота [Июня 12-го.], хотя
и сходились уже вечерняя заря с утренней, однако ж такая темнота настала, что хоть в осеннюю
ночь…
Приехав в Песочное, три
дня и три
ночи угощался он у писаря:
день сам-друг чайничают,
ночь в две пары с солдатками бражничают.
А меж тем старики да молодые люди женатые, глядя на писаря в беседах девичьих, то
и дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски
дела вершать.
И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да
и парни-то не лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной
ночью домой с девичьих су́прядок. Право слово, так».
После того у писаря три
дня и три
ночи голова болела, а на правую ногу три недели прихрамывал… Паранька в люди не казалась: под глазами синяки, а что на спине, то рубашкой крыто — не видать… Не сказал Трифон Фекле Абрамовне, отчего у дочери синяки на лице появились, не поведала
и Паранька матери, отчего у ней спинушку всю разломило… Ничего-то не знала, не ведала добродушная Фекла Абрамовна.
Но в каком тайном совете
дело свое девицы ни держат, парни, лукавый их знает как, беспременно узнают —
и ночью, как действо зачнется, они тут как тут.
Хоть действо бывает
и полночью, да на Тиховы
дни заря с зарей сходится, какой горячий молодецкий взор в те белые
ночи не разглядит голеньких красоточек?..
Охотник был до перепелов Михайло Васильич, любил пронзительные их крики
и не обращал вниманья на ворчанье Арины Васильевны, уверявшей встречного
и поперечного, что от этих окаянных пичуг ни
днем, ни
ночью покоя нет.
— А слышь, птички-то распевают!.. Слышь, как потюкивают! — сказал Михайло Васильич, любуясь на оглушавших Алексея перепелов. — Это, брат, не то, что у Патапа Максимыча заморские канарейки — от них писк только один… Это птица расейская, значит, наша кровная… Слышь, горло-то как дерет!.. Послушать любо-дорого сердцу!.. В понедельник ихний праздник — Нефедов
день!.. Всю
ночь в озимя́х пролежу,
днем завалюсь отдыхать… Нет, про понедельник нечего
и поминать… Во вторник приходи… Через неделю, значит.
Правду говорил удельный голова Алексею: раньше трех ден Патап Максимыч гостей не пустил.
И кум Иван Григорьич с Груней,
и Михайло Васильич с Ариной Васильевной,
и матушка Манефа с келейницами,
и московский посол Василий Борисыч волей-неволей гостили у него три
дня и три
ночи.
— Волка бояться — от белки бежать, — сказал Патап Максимыч. — Не ты первый, не ты будешь
и последний… Знаешь пословицу: «Смелому горох хлебать, робкому пустых щей не видать»? Бояться надо отпетому дураку да непостоянному человеку, а ты не из таковских. У тебя
дело из рук не вывалится… Вот хоть бы вечор про Коновалова помянул… Что б тебе,
делом занявшись, другим Коноваловым стать?.. Сколько б тысяч народу за тебя
день и ночь Богу молили!..
А Марье Гавриловне с каждым
днем хуже да хуже. От еды, от питья ее отвадило, от сна отбило, а думка каждую
ночь мокрехонька… Беззаветная, горячая любовь к своей «сударыне» не дает Тане покою ни
днем, ни
ночью. «Перемогу страхи-ужасы, — подумала она, — на себя грех сойму, на свою голову сворочу силу демонскую, а не дам хилеть да болеть моей милой сударыне. Пойду в Елфимово — что будет, то
и будь».
До смерти истомилось бедное сердце ее в безотрадной неизвестности, в мрачных тяжелых думах
и в тревогах,
день и ночь мутивших ее душу.
И стали боголюбивые старцы
и пречестные матери во
дни, старым празднествам уреченные, являться на Светлый Яр с книгами, с крестами, с иконами… Стали на берегах озера читать псалтырь
и петь каноны, составили Китежский «Летописец»
и стали читать его народу, приходившему справлять Ярилины праздники.
И на тех келейных сходбищах иные огни затеплились — в
ночь на
день Аграфены Купальницы стали подвешивать к дубам лампады, лепить восковые свечи, по сучьям иконы развешивать…
— Пухнет вся, матушка, ноги стали что бревна, — возразила Ираида. — По моему замечанью, до весны вряд ли она
и протянет… А что хорошего больную послать да немощную?.. От благодетелей остуда, да
и ей невмоготу… За псалтырем-то день-ночь стоять
и здоровый с непривычки как раз свалится… Как возможно, нездоровых читалок в такие люди посылать?..
На Нефедов
день Михайлу Васильичу вдвойне посчастливилось: за
ночь столько перепелов наловил, что сроду не помнил такой удачи;
и только что успел отдохнуть после бессонной
ночи, от управляющего нарочный на двор.
Беспокойно
и тревожно провели ту
ночь матери приезжие
и матери обительские. То
и дело просыпались они от громкого смеха, от веселых криков
и заздравных песен подгулявших «благодетелей». Осеняя себя крестным знамением, читали они третий псалом Давида царя: «Господи, что ся умножиша стужающии ми?»
И очень опасался того московский посланник — ни
днем, ни
ночью не было спокоя на сердце его.
День бы деньской
и ночью во сне об одном о тебе бы я думала, во всем бы угождала другу милому, другу моему советному…
Гости один за другим разъезжались… Прежде всех в дорогу пустился удельный голова с Ариной Васильевной. Спешил он пораньше добраться домой, чтоб на
ночь залечь во ржах на любимую перепелиную охоту. Поспешно уехал
и Марко Данилыч с дочерью. Поехал не прямо домой: ожидая с Низовья рыбного каравана, решил встретить его на пристани, кстати же в городе были у него
и другие
дела.