Неточные совпадения
Поспорь эдак Аксинья Захаровна с сожителем о мирском,
был бы ей окрик, пожалуй, и волосник бы у ней Патап Максимыч поправил. А насчет скитов да лесов и всего эдакого духовного — статья иная, тут не муж, а
жена голова. Тут Аксиньина воля; за хульные словеса может и лестовкой мужа отстегать.
— Прихвати, Михайлыч, сколько ни на
есть деньжонок, — говорила
жена его, Фекла, баба тихая, смиренная, внезапным горем совсем почти убитая. — И токарню ведь надо ставить, и без лошадок нельзя…
— Куда ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я сам видел;
был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой
женой, да еще с такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
— То-то же. Говорю тебе, без моего совета слова не молви, шагу не ступи, — продолжала Фленушка. — Станешь слушаться — все хорошо
будет; по-своему затеешь — и себя и его сгубишь… А уж жива
быть не хочу, коли летом ты не
будешь женой Алексеевой, — прибавила она, бойко притопнув ногой.
— Вон из избы! Чтоб духу твоего не
было… Ишь кака
жена выискалась!.. Уйди от греха, не то раскрою, — закричал еще не совсем проспавшийся Никифор, схватив с шестка полено и замахнувшись на новобрачную.
«Что ж делать, говаривал, какая ни на
есть жена, а все-таки Богом дана, нельзя ж ее из дому гнать».
Уж как, кажется, ни колотил Никифор
жены своей, уж как, кажется, ни постыла она ему
была за то, что сама навязалась на шею и обманом повенчалась с ним, а жалко стало ему Мавры, полюбилась тут она ему с чего-то. Проклятого разлучника, скоробогатовского целовальника, так бы и прошиб до смерти…
То
была жена Ивана Григорьича — Аграфена Петровна, не родная, да и не чужая Патапу Максимычу — дочка его богоданная.
Отец ее
был хоть не из великих тысячников, но все же достатки имел хорошие и жил душа в душу с молодой
женой, утешаясь, не нарадуясь на подраставшую Груню.
Одно гребтит на уме бедного вдовца: хозяйку к дому сыскать не хитрое дело,
было б у чего хозяйствовать; на счастье попадется, пожалуй, и
жена добрая, советная, а где, за какими морями найдешь родну мать чужу детищу?..
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не
жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери
была до них. А такую и днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
Засиял в Вихореве осиротелый дом Заплатина. Достатки его удвоились от приданого, принесенного молодой
женой. Как сказал, так и сделал Патап Максимыч: дал за Груней тридцать тысяч целковых, опричь одежи и разных вещей. Да, опричь того, выдал ей капитал, что после родителей ее остался: тысяч пять на серебро
было.
— Замолола!.. Пошла без передышки в пересыпку! — хмурясь и зевая, перебил
жену Патап Максимыч. —
Будет ли конец вранью-то? Аль и в самом деле бабьего вранья на свинье не объедешь?.. Коли путное что хотела сказать — говори скорей, — спать хочется.
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что, не
будь жены да дочерей, так хоть век бы свековать у отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
Была у Андрея Колышкина
жена добрая, смиренная, по хозяйству заботная, — Анной звали,
был сын Сергей да дочка Маринушка…
Не обошлось без пинков и потасовки, а когда старик хотел отнять
жену у десятских, и ему велено
было десятка два засыпать…
К торговому делу
был он охоч, да не больно горазд. Приехал на Волгу добра наживать, пришлось залежные деньги проживать. Не пошли ему Господь доброго человека, ухнули б у Сергея Андреича и родительское наследство, и трудом да удачей нажитые деньги, и приданое,
женой принесенное. Все бы в одну яму.
Иной раз наезжали к ним хлыновские попы с Вятки, но те попы
были самоставленники, сплошь да рядом венчали они не то что четвертые, шестые да седьмые браки, от живой
жены или в близком родстве.
«Какая прежде тихая, какая сговорчивая
была у нас Настасья, — говорил он
жене, — а появилась эта Фленушка — сорочий хвост, — ровно ее перевернуло всю.
Зато ничего не пожалел бы,
жену, детей рад бы, кажется,
был продать, если б только можно
было ему пароход свой доспеть.
Не вздумай сам Гаврила Маркелыч послать
жену с дочерью на смотрины,
была бы в доме немалая свара, когда бы узнал он о случившемся. Но теперь дело обошлось тихо. Ворчал Гаврила Маркелыч вплоть до вечера, зачем становились на такое место, зачем не отошли вовремя, однако все обошлось благополучно — смяк старик. Сказали ему про Масляникова, что, если б не он, совсем бы задавили Машу в народе. Поморщился Гаврила Маркелыч, но шуметь не стал.
Старик Масляников
был старый вдовец. Схоронив Евграфову мать, женился он на молоденькой девушке из бедного семейства, но и та пожила недолго. Поговаривали, будто обе
жены пошли в могилу от кулаков благоверного. В третий раз Макар Тихоныч жениться не хотел.
Воротясь из Казани, Евграф Макарыч, заметив однажды, что недоступный, мрачный родитель его
был в веселом духе, осторожно повел речь про Залетовых и сказал отцу: «
Есть, мол, у них девица очень хорошая, и если б на то
была родительская воля, так мне бы лучше такой
жены не надо».
Крепыш девка, ровно репа, — знатная
будет жена!» — думал, подзадоривая себя, Макар Тихоныч.
Бери зятя в дом, в чем мать на свет его родила, — гроша, говорю, Евграшке не дам, — сам женюсь, на ком Бог укажет, и все, что
есть у меня, перепишу на
жену.
Будет ли она
женой Алексея, иль на роду ей написано изныть в одиночестве, сокрушаясь по милом и кляня судьбу свою горе-горькую?..
— Как какой конец? — молвила удивленная Настя. —
Будем муж да
жена. Тем и делу конец…
Хорошей жизни Алексею все хочется, довольства, обилья во всем;
будь жена хоть коза, только б с золотыми рогами, да смирная, покладистая, чтоб не смела выше мужа головы поднимать!..
Не доходя конного двора, Дементий остановился. Постоял, постоял и, повернув в сторону, спешными шагами пошел к крайней кельенке сиротского ряда… А жила в той кельенке молодая бабенка, тетка Семениха… А
была та Семениха ни девка, ни вдова, ни мужняя
жена — мирской человек, — солдатка.
— Приводится тебе, дитятко, спознавать чужу дальню сторону, — нá голос причитанья завела
было она, но Трифон у́нял
жену.
— А вот какое, — допив стакан пуншу, продолжал Патап Максимыч. — Предста преподобному бес во образе
жены и нача его смущати; он же отвеща ему глаголя: «Отыди от меня, сатано!» Бес же нимало не уязвися, дерзостно прельщая преподобного. Тогда отец Исакий поревнова, взем беса и изрину его из оконца… И товарищ твой крякнул, Василий Борисыч, как с высокого-то окна в Белой Кринице прыгнул, а девичье тело понежней Жигаревского
будет… Насмерть расшиблась…
Глядят, старец постный, строгого жития, как
есть подвижник, от юности
жены не позна, живучи где-то в затворе…
— Что нам до людей?.. — в страстном порыве вскликнула Марья Гавриловна. — Делай скорей… Завтра же… А чтоб людям поменьше пришлось про нас толковать, сделаем вот что: говорено
было венчаться осенью, повенчаемся теперь же… Ищи попа. Петровки пройдут —
будем муж и
жена.
Крепко схватившись за руки, прыгают они через огонь попарно: не разойдутся руки во время прыжка —
быть паре,
быть мужем-женой, разойдутся — свадьбы не жди…
— Не муж, — грустно сказала Фленушка. — Муж должен
быть голова над
женой, а тебе надо мной головой в жизнь не бывать…
Таково веселье на братчинах спокон веку водилось… «Как все на пиру напивалися, как все на пиру наедалися, и все на пиру пьяны-веселы, все на пиру порасхвастаются, который хвастает добрым конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится отцом с матерью, а безумный похвастает молодой
женой… А и
будет день ко вечеру, от малого до старого начинают робята боротися, а в ином кругу на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного начинается драка великая» [Былина о Ваське Буслаеве.].
За столом старцы
были, при них по скитскому обычаю
жене ни прóщи, ни иного начального дела творити не подобало.
— Ах ты, шальная!.. Ах ты, озорная!.. — сама смеясь, говорила Дарья Никитишна. — Ухарь-девка, неча сказать! Хорошо, Дуняша, что в Христовы невесты угодила: замуж пошла бы, и нá печи
была бы бита, и ó печь бита, разве только ночью не
была бы бита… От такой
жены мужу одно: либо шею в петлю, либо в омут головой.
— Муж
жене должен
быть голова, господин, а мне такого ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала речь свою Фленушка. — Захотел бы кто взять меня — иди, голубчик, под мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под мою дудочку. Власти над собой не потерплю — сама власти хочу… Воли, отваги душа моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
— И кому б такая блажь вспала в голову, чтоб меня взять за себя?.. Не бывать мне кроткой, послушной
женой —
была б я сварливая, злая, неугодливая!.. На малый час не
было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг из воли моей выйти не смей, все по-моему делай! А вздумал бы наперекор, на все бы пошла. Жизни не пожалела б, а уж не дала бы единого часа над собой верховодить!..
А
была б у нас сказка теперь, а не дело, — продолжала Фленушка взволнованным голосом и отчеканивая каждое слово, —
был бы мой молодец в самом деле Иваном-царевичем, что на сивке, на бурке, на вещей каурке, в шапке-невидимке подъехал к нам под окно, я бы сказала ему, всю бы правду свою ему выпела: «Ты не жди, Иван-царевич, от меня доброй доли, поезжай, Иван-царевич, по белому свету, поищи себе, царевич,
жены по мысли, а я для тебя не сгодилась, не такая я уродилась.
Тому ли, другому ли
будешь ты
женой богоданною, сама
будешь счастлива и муж твой счастлив
будет.
Опять же сказывают, якобы он двоеженец: сначала-де в великороссийской принял браковенчание, а потом, овдовев,
будучи уже в беспоповых, жил немалое время с другою, нарицаемою своею
женою.
Когда же и сие справедливо, то никак невозможно прияти его: по Апостолу бо подобает епископу быти единыя
жены мужу, а двоеженцы ни в какой духовный чин, не токмо не превысокую степень архиерейства, поставлены
быть не должны.
— Никогда не таила от тебя я мыслей своих, — тихо, с едва заметной грустью молвила Фленушка. — Всегда говорила, что в мужья ты мне не годишься… Разве не сказывала я тебе, что
буду женой злой, неугодливой? Нешто не говорила, что такова уж я на свет уродилась, что никогда не бывать мне кроткой, покорной
женой? Нешто не говорила, что у нас с тобой
будет один конец — либо сама петлю на шею, либо тебе отравы дам?..
Да никому еще, пожалуйста, не сказывай, что от меня получаешь, жизни
буду не рад, как
жена взбеленится: «Опоганил, дескать, дом наш честной, неверным попом своим…» Что делать, отче?..
— Нет, брат, шалишь!.. — прошептал ему Самоквасов. —
Пил до усов,
пей до ушей… Не любовницу берешь,
жену венчанную…
Какими-то судьбами Феклист Митрич проведал, что за человек дом у него нанимал. То главное проведал он, что ему чуть не миллион наследства достался и что этакой-то богач где-то у них в захолустье уходом невесту берет. «Что́ за притча такая, — думал Феклист. — Такому человеку да воровски жениться! Какой отец дочери своей за него не отдаст? Я бы с радостью любую тотчас!» Как человек ловкий, бывалый, догадливый, смекнул он: «Из скитов, стало
быть,
жену себе выхватил».
Петр Степаныч, чтоб за свадебным столом
было полюднее, и Феклиста с
женой ужинать посадил.
— Полно, — тихо говорил он, отстраняя подсевшую
было к нему на колени
жену. — Тут главная причина — хорошенько надо обдумать, на что решиться теперь. В Осиповку-то как покажем глаза? А тебе только бы целоваться… Мало, что ли, еще?