Неточные совпадения
— Что тебе, Максимыч, слушать глупые речи мои? — молвила на то Аксинья Захаровна. — Ты голова. Знаю, что ради меня, не ради его, непутного, Микешку жалеешь. Да сколь же
еще из-за него, паскудного, мне слез принимать, глядя на твои к нему милости? Ничто ему, пьянице, ни в прок, ни в толк нейдет. Совсем, отято́й, сбился с пути. Ох, Патапушка, голубчик ты мой, кормилец ты наш, не кори за Микешку меня, горемычную. Возрадовалась
бы я, во гробу его видючи в белом саване…
— Помаленьку как-нибудь справится, — отвечал Патап Максимыч. — Никитишне из праздников праздник, как стол урядить ее позовут. Вот что я сделаю: поеду за покупками в город, заверну к Ключову, позову куму и насчет того потолкую с ней, что искупить, а воротясь домой, подводу за ней пошлю. Да вот
еще что, Аксиньюшка: не запамятуй послезавтра спосылать Пантелея в Захлыстино, стяг свежины на базаре купил
бы да две либо три свиные туши, баранины, солонины…
— Ишь какой недогадливый! — засмеясь, отвечала Фленушка. — Сам кашу заварил, нагнал на девку сухоту да
еще спрашивает: кто?.. Ровно не его дело… Бесстыжий ты эдакой!.. На осину
бы тебя!..
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он
еще спрашивает… Ну, парень, была
бы моя воля, так
бы я тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
— Так не будет ли такой милости, ваше превосходительство, — сказал Никифор, — чтоб теперь же мне полтинник тот в руки, я
бы с «крестником» выпил за ваше здоровье, а то
еще жди, пока вышлют медаль. А ведь все едино — пропью же ее.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он
еще капли в рот не брал и работал усердно. Только работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл
бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц
еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
Там лежал он, в сотый раз передумывая, как
бы раздобыться деньжонками, хоть двугривенным каким-нибудь, чтобы сбегать в Захлыстинский кабак и, отведя там душу, воротиться, пока не приехал
еще домой Патап Максимыч.
И над Груней,
еще девочкой, внезапно грозой разразилась беда тяжкая, и пришлась
бы она ребенку не под силу, если б не нашлось добрых людей, что любовью своей отвели грозу и наполнили мирным счастьем душу девочки.
— Что детки? Малы они, кумушка,
еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у меня. Не глядел
бы… Все, кажись, стоит на своем месте, по-прежнему; все, кажется, порядки идут, как шли при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
Она остановилась… Глаза вспыхнули…
Еще одно мгновение — и она была
бы в объятиях друга… Но обет!.. Страшный суд, вечные муки!..
— Про этого врага у меня и помышленья нет, Максимыч, — плаксиво отвечала Аксинья Захаровна. — Себя сгубил, непутный, да и с меня головоньку снимает, из-за него только попреки одни… Век
бы его не видела!.. Твоя же воля была оставить Микешку. Хоть он и брат родной мне, да я
бы рада была радешенька на сосне его видеть… Не он навязался на шею мне, ты, батько, сам его навязал… Пущай околел
бы его где-нибудь под кабаком, ох
бы не молвила… А
еще попрекаешь!
— Ничего, — успокоивал Стуколов, — огонь
бы только не переводился. То ли
еще бывает в сибирских тайгах!..
— Молчи ты, какое тут
еще ружье! Того и гляди сожрут… — тревожно говорил Патап Максимыч. — Глянь-ка, глянь-ка, со всех сторон навалило!.. Ах ты, Господи, Господи!.. Знать
бы да ведать, ни за что
бы не поехал… Пропадай ты и с Ветлугой своей!..
— Экой ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. — Кого облюбовал, тот тебе и достался… Ну, ваше степенство, с твоим
бы счастьем да по грибы ходить… Что ж, одного Артемья берешь аль
еще конаться [Конаться — жребий метать.] велишь? — прибавил он, обращаясь к Патапу Максимычу.
— А вот что, Патап Максимыч, — сказал паломник, — город городом, и ученый твой барин пущай его смотрит, а вот я что
еще придумал. Торопиться тебе ведь некуда. Съездили
бы мы с тобой в Красноярский скит к отцу Михаилу. Отсель рукой подать, двадцати верст не будет. Не хотел я прежде про него говорить, — а ведь он у нас в доле, — съездим к нему на денек, ради уверенья…
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что, не будь жены да дочерей, так хоть век
бы свековать у отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный,
еще выругал их непригожими словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
Да взял
бы звено осетринки, что к Масленой из Сибири привезли, да белужинки малосольной, да севрюжки, что ли, разварил
бы еще.
— Как
бы не страх от этих людей, какой
бы еще жизни! — продолжал отец Михаил.
— А чего ради в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем
бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг,
еще тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
— Да скоро ль вы переносите? — хлопотала Виринея около Анафролии и келейных работниц. — Совсем келью-то выстудили. Матушка и без того с дороги иззябла, а вы тут
еще валандаетесь… Иное
бы что и в сенях покинули.
Да скажи
еще Евстихии, ко мне
бы пришла: братец Патап Максимыч по пяти целковых на кажду бедну обитель прислал.
Да повести
еще сиротам, заутра
бы к часам приходили; раздача, мол, на блины будет…
Когда мы виделись с вами, матушка, последний раз у Макарья в прошедшую ярмарку в лавке нашей на Стрелке, сказывал я вашей чести, чтобы вы хорошенько Богу молились, даровал
бы Господь мне благое поспешение по рыбной части, так как я впервые
еще тогда в рыбную коммерцию попал и оченно боялся, чтобы мне в карман не наклали, потому что доселе все больше по подрядной части маялся, а рыба для нас было дело закрытое.
— Из окольных, — ответила Манефа. — Нанимал в токари, да ровно он обошел его: недели, говорю, не жил — в приказчики. Парень умный, смиренный и грамотник, да все-таки разве можно человека узнать, когда у него губы
еще не обросли? Двадцать лет с чем-нибудь… Надо
бы, надо
бы постарше… Да что с нашим Патапом Максимычем поделаешь, сами знаете, каков. Нравный человек — чего захочет, вынь да положь, никто перечить не смей. Вот хоть
бы насчет этого Алексея…
— Лекарь говорит, — сказала Марья Гавриловна, — что надо отдалить от матушки всякие заботы, ничем не беспокоить ее… А одной тебе, Фленушка, не под силу день и ночь при ней сидеть… Надо
бы еще кого из молодых девиц… Марьюшку разве?
— И в самом деле! — подхватила Марья Гавриловна. — Чего
бы лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока не поправится, никаких забот не доводить… А здешних кого к ней ни посади, каждая зачнет сводить речь на дела обительские. Чего
бы лучше Настеньки с Парашей… Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слышала ты, воротился он домой аль
еще нет?
— Тогда уж наверное не отпустит, — сказала Фленушка. — Не больно он меня жалует. Патап-от Максимыч…
Еще скажет, пожалуй, что я от себя это выдумала. Вот как
бы вы потрудились, Марья Гавриловна.
— На вас-то?.. Что вы?.. Что вы? — подхватила Фленушка, махая на Марью Гавриловну обеими руками. — Полноте!.. Как это возможно?.. Да он будет рад-радехонек, сам привезет дочерей да вам
еще кланяться станет. Очень уважает вас. Посмотрели
бы вы на него, как кручинился, что на именинах-то вас не было… Он вас маленько побаивается…
Разлюбить, кажись
бы,
еще некогда — да и не зá что…
Забыл Алексей, что надо ему наскоре ехать к отцу Михаилу… Разок
бы еще полюбоваться на такую красоту неописанную… Медленным низким поклоном поклонился он Марье Гавриловне и не то с грустью, не то с робостью промолвил ей...
— Скажи ему, Таня, — молвила она, — на обратном
бы пути зашел, теперь, мол, некогда мне письма изготовить… Поди скажи… Посылочку, мол,
еще припасу…
— Истину сказали, что Бог милостив, — перебила ее Манефа. — Да мы-то, окаянные, не мало грешны… Стóим ли того, чтоб он нас миловал?.. Смуты везде, споры, свары, озлобления! Христианское ль то дело?.. Хоть
бы эту австрийскую квашню взять… Каков человек попал в епископы!.. Стяжатель, благодатью Святого Духа ровно горохом торгует!.. Да
еще, вправду ли, нет ли, обносятся слухи, что в душегубстве повинен… За такие ль дела Богу нас миловать?
— Уж истинно сам Господь принес тебя ко мне, Василий Борисыч, — довольным и благодушным голосом сказала Манефа. — Праздник великий — хочется поблаголепнее да посветлей его отпраздновать… Да вот
еще что — пение-то пением, а убор часовни сам по себе… Кликните, девицы, матушку Аркадию да матушку Таифу — шли
бы скорей в келарню сюда…
Велено по самой скорости шо шле лтикы послать, чтоб их ониласи и шель памоц разобрать и которы но мешифни не приписаны, тех
бы шоп шылсак…» [Это так называемая «тарабарская грамота», бывшая в употреблении
еще в XVII веке и ранее.
Покучься в суде Алексею Семенычу; дело
бы поскорее обделал, дай ему четвертную да
еще посули, а я крупчатки ему, опричь того, мешка два пошлю, да икру мне хорошую из Хвалыни прислали, так и ей поделюсь, только
бы по скорости дело обладил.
— Да что я за баламутница в самом деле? — резко ответила Фленушка. — Что в своей обители иной раз посмеюсь, иной раз песню мирскую спою?.. Так это, матушка, дома делается, при своих, не у чужих людей на глазах… Вспомнить
бы тебе про себя, как в самой-то тебе молодая кровь
еще бродила.
— Эку жару Господь посылает, — молвила Августа, переходя дорогу. — До полдён
еще далеко, а гляди-ка, на солнышке-то как припекает… По старым приметам, яровым
бы надо хорошо уродиться… Дай-ка, Господи, благое совершение!.. Ну, что же, красавица, какие у тебя до меня тайности? — спросила она Фленушку, когда остались они одаль от других келейниц.
— У Царицы Небесной, — твердо ответила Августа. — Покаместь она, матушка, убогого дома нашего не оставила, какую
еще нам искать заступницу?.. Не на помощь человеческую, на нее надежду возлагаем… Скажи, красавица, матушке Манефе: не погневалась
бы, не посердитовала на нас, убогих, а не поеду я к ней на собрание.
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными обоями, бронзовые люстры с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все это непривычному Алексею казалось такою роскошью, таким богатством, что в его голове тотчас же сверкнула мысль: «Эх, поладить
бы мне тогда с покойницей Настей, повести
бы дело не как у нас с нею сталось, в таких
бы точно хоромах я жил…» Все дивом казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими
еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за чаем степенные «гости», одетые наполовину в сюртуки, наполовину в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
— Ах ты, бабий сын, речистый какой пострел! — весело молвил дядя Елистрат, хлопнув по плечу любимовца. — Щей подай, друг ты мой сердечный, да смотри в оба, чтобы щи-то были из самолучшей говядины… Подовые пироги ко щам — с лучком, с мачком, с перечком… Понимаешь?.. Сами
бы в рот лезли… Слышишь?.. У них знатные щи варят — язык проглотишь, — продолжал дядя Елистрат, обращаясь к Алексею. — Еще-то чего пожуем, земляк?
— Бога не боится родитель твой — в чужи люди сыновей послал! Саввушку-то жалко мне оченно — паренек-от
еще не выровнялся, пожалуй, и силенки у него не хватит на работу подряженную. Много, пожалуй, придется и побой принять, коль попадется к хозяину немилостивому. Чем сыновей-то в кабалу отдавать, у меня
бы денег позаймовал. Не потерпит ему Господь за обиды родным сыновьям.
— И то надо будет, — отозвался Трифон. — То маленько обидно, что работницей в дому меньше станет: много
еще Паранька родительского хлеба не отработала. Хоть
бы годок, другой
еще пожила. Мать-то хилеть зачала, недомогает… Твое дело отделенное, Савелью до хозяйки долга песня, а без бабы какое хозяйство в дому!.. На старости лет останешься, пожалуй, один, как перст — без уходу, без обиходу.
— Будь спокоен, Патапушка, будь спокоен, ухраню, уберегу, — уверяла его Манефа. — Да вот
еще что хотела я у тебя спросить… Не прими только за обиду слово мое, а по моему рассуждению, грех
бы тебе от Господней-то церкви людей отбивать.
Вот разве что
еще: какой
бы тебе грешный человек в жизни ни встретился, не суди о грехах его, не разузнавай об них, а смирись и в смирении думай, что нет на земле человека грешнее тебя.
— Да видите ли что, Алексей Трифоныч, — протяжно и внушительно стал говорить ему маклер. — Теперь вы в купцы
еще не записаны, однако ж, заплативши гильдию, все-таки на линии купца стоите… Вам
бы одежу-то сменить… По-крестьянскому ходить теперь вам не приходится… Наденьте-ка хороший сюртук, да лаковые сапоги, да модную шляпу либо фуражку — совсем другое уваженье к вам будет…
— Да вот что
еще, Алексей Трифоныч. Вам
бы и речь-то маленько поизменить, чтоб от вас деревней-то не больно припахивало, — с добродушной улыбкой сказал маклер. — А то вот вы все на ó говорите — праздному человеку аль какому гулящему это и на руку… Тотчас зачнут судачить да пересмеивать… Вам
бы модных словец поучить, чтоб разговаривать политичнее.
Пошла ли б она поздней порой в поле, покинула
бы разве мягкий пуховик, если б не случилось с ней в тот день, чего отродясь
еще не случалось.
— Лёгко ли что! — ответила Аркадия. — Сам-то хуже всякого Хама. Хоть
бы камилавку-то получше на башку свою дурацкую вздел, а то, гляди-ка, какая. Поди, чать, мыши гнездо в ней завели… А
еще дворянин, барин…
— Ох, Господи Иисусе Христе, сыне Божий!.. Пресвятая Владычица Богородица!.. Илья пророк!.. Никола милостивый!.. — умиленно взывала старушка, не зная, про что
бы еще спросить у грамотея.
— Раненько
бы еще, матушка, помышлять о том, — сухо отозвался Марко Данилыч. — Не перестарок, погодит… Я ж человек одинокий… Конечно, Дарья Сергеевна за всеми порядками пó дому смотрит, однако же Дуня у меня настоящая хозяйка… В люди, на сторону, ни за что ее не отдам, да и сама не захочет покинуть меня, старого… Так ли, Дунюшка?