Неточные совпадения
В лесистом Верховом Заволжье деревни малые, зато частые, одна от
другой на версту, на две. Земля холодна, неродима, своего хлеба мужику разве до Масленой хватит, и то в урожайный год! Как ни бейся на надельной полосе, сколько страды над ней ни принимай, круглый год трудовым хлебом себя не прокормишь. Такова
сторона!
Не побрел заволжский мужик на заработки в чужу-дальнюю
сторону, как сосед его вязниковец, что с пуговками, с тесемочками и
другим товаром кустарного промысла шагает на край света семье хлеб добывать.
— И впрямь пойду на мороз, — сказал Алексей и, надев полушубок, пошел за околицу. Выйдя на дорогу, крупными шагами зашагал он, понурив голову. Прошел версту, прошел
другую, видит мост через овраг, за мостом дорога на две
стороны расходится. Огляделся Алексей, опознал место и, в раздумье постояв на мосту, своротил налево в свою деревню Поромово.
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой с той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую
сторону вовсе не стало, а по
другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
С легкой руки кантауровца, и
другие заволжане по чужим
сторонам пошли счастья искать и развезли дедовский промысел по дальним местам.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни
друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной
стороны».
— Этой благодати на Ветлуге больше, чем в Сибири, — говорил Стуколов, — а главное, здешняя
сторона нетронутая, не то что Сибирь… Мы первые, мы сметанку снимем, а после нас
другие хлебай простоквашу…
В работные кельи зашли, там на монастырский обиход всякое дело делают: в одной келье столярничают и точат, в
другой бондарь работает, в третьей слесарня устроена, в четвертой иконописцы пишут, а там пекарня, за ней квасная. В
стороне кузница поставлена. И везде кипит безустанная работа на обительскую потребу, а иное что и на продажу… Еще была мастерская у отца Михаила, только он ее не показал.
Каждое сиротское строенье на свою
сторону смотрело: избы, обычной деревенской постройки, то жались в кучу, то отделялись
друг от
друга и от обителей просторными пустырями, огородами, кладбищами.
С одной
стороны в келью вело высокое, широкое крыльцо под навесом, с
другой был маленький выход из подклета.
Совсем рассвело. В сенях уставщицы раздался серебристый звон небольшого колокольчика. Ударили девять раз, затем у часовни послышался резкий звук деревянного била. Мерные удары его разносились по обители. Вдалеке по
сторонам послышались такие же звуки бил и клепал из
других обителей. Это был скитский благовест к часам.
Сироты тоже прибрели в часовню, но стали в притворе, мужчины по одну
сторону, женщины по
другую.
Отправили часы, Манефа прочла отпуст. Уставщица мать Аркадия середи часовни поставила столик, до самого полу крытый белоснежною полотняною «одеждой» с нашитыми на каждой
стороне осьмиконечными крестами из алой шелковой ленты. Казначея мать Таифа положила на нем икону Воскресения, воздвизальный крест, канун [Канун — мед, поставленный на стол при отправлении панихиды.], блюдо с кутьей,
другое с крашеными яйцами. Чинно отпели канон за умерших…
— Ах ты, пучеглазый этакой, — видно, в тебе совести нет ни на грош! — подхватила Фленушка, крепче держа за рукав Алексея. — Девица чай пить зовет, а он на
сторону… Мужлан ты сиволапый!..
Другой бы за честь поставил, а ты, глядь-ка поди!
— Как по падении благочестия в старом Риме Царьград вторым Римом стал, так по падении благочестия во святой Афонской горе второй Афон на Иргизе явился, — говорил красноглаголивый Василий Борисыч. — Поистине царство иноков было… Жили они беспечально и во всем изобильно… Что земель от царей было им жаловано, что лугов, лесу, рыбных ловель и всякого
другого угодья!.. Житье немцам в той
стороне, а иргизским отцам и супротив немцев было привольней…
А вот в
стороне от гробницы городской торгаш раскинул крытый парусинным шатром подвижной стол с орехами, пряниками, рожками и
другими «гостинцами»…
Слышит один день такие разговоры, слышит
другой — и пуще прежнего забродили у него в голове думы о богатстве, привольной жизни и людском почете со всех
сторон…
— Зачем, зачем? — тревожно перебил его Михайло Васильич. — Нет, Алексеюшко, ты поезжай, поезжай,
друг любезный, беспременно поезжай… Что тебе дома-то киснуть?.. Чужая
сторона и ума в голове и денег в кармане прибавит.
С одной
стороны — вы-то уж больно пространно жить захотели, а с
другой — начальство-то, ровно муха его укусила.
При каждом упоминанье имени знахарки, крестясь и на левую
сторону отплевываясь, старицы одна речистей
другой чудны́е дела про нее рассказывали…
Любила ту ягоду Марьюшка: не ответя ни слова, кинулась она в
сторону и, нагнувшись, принялась собирать алую костянику. Василий Борисыч шел сзади телег, нагруженных матерями. С одного бока бойко идет развеселая Фленушка, с
другого павой выплывает Прасковья Патаповна.
По одну ее
сторону стоял скит Улангерский с десятью обителями, по
другую Фу́ндриковский — там было две обители.
С правой
стороны Манефы сели игуменья, жена головы и Аксинья Захаровна, с левой Василий Борисыч, старец Иосиф, крепостной игумен его Галактион,
другие старцы, за ними Смолокуров, Патап Максимыч, удельный голова, кум Иван Григорьич, Самоквасов, саратовский приказчик, купцы из ближнего городка и какой-то пароходчик с Городецкой пристани.
Через час после обеда собор начался. Середь келарни ставлен был большой стол, крытый красным кумачом. На нем положили служебное евангелие в окладе, с одной
стороны его на покрытом пеленою блюде большой серебряный крест, с
другой — кормчую книгу. Десятка полтора
других книг в старинных, почерневших от времени переплетах положены были по разным местам стола.
— Ох, уж, право, не знаю, что мне и думать, — жалобно промолвил Василий Борисыч. — Дело-то, как ни поверни, со всех
сторон никуда не годится… Попутал меня окаянный!.. Да и то скажу я тебе, Семенушка, по душе скажу, как старинному
другу, надежному приятелю, только уж не выдай ты меня…
Неточные совпадения
На миг умолкли разговоры; // Уста жуют. Со всех
сторон // Гремят тарелки и приборы, // Да рюмок раздается звон. // Но вскоре гости понемногу // Подъемлют общую тревогу. // Никто не слушает, кричат, // Смеются, спорят и пищат. // Вдруг двери настежь. Ленский входит, // И с ним Онегин. «Ах, творец! — // Кричит хозяйка: — наконец!» // Теснятся гости, всяк отводит // Приборы, стулья поскорей; // Зовут, сажают двух
друзей.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в
другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со
стороны рыбного ряда.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в
сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман
друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить
друг друга: где выход, где дорога?
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной
стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с
другой же
стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Потом появились прибавления с хозяйской
стороны, изделия кухни: пирог с головизною, куда вошли хрящ и щеки девятипудового осетра,
другой пирог — с груздями, пряженцы, маслянцы, [Маслянцы — клецки в растопленном масле.] взваренцы.