Неточные совпадения
Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей
стороне, но потом, Бог знает отчего, все беднел, мельчал и, наконец, незаметно потерялся между нестарыми дворянскими домами. Только поседевшие слуги дома хранили и передавали
друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею.
Захар не обнаружил никакого особенного неудовольствия или удивления при этом приказании и упреке барина, находя, вероятно, с своей
стороны и то и
другое весьма естественным.
В робкой душе его выработывалось мучительное сознание, что многие
стороны его натуры не пробуждались совсем,
другие были чуть-чуть тронуты и ни одна не разработана до конца.
Как все тихо, все сонно в трех-четырех деревеньках, составляющих этот уголок! Они лежали недалеко
друг от
друга и были как будто случайно брошены гигантской рукой и рассыпались в разные
стороны, да так с тех пор и остались.
Изредка кто-нибудь вдруг поднимет со сна голову, посмотрит бессмысленно, с удивлением, на обе
стороны и перевернется на
другой бок или, не открывая глаз, плюнет спросонья и, почавкав губами или поворчав что-то под нос себе, опять заснет.
Потом Обломову приснилась
другая пора: он в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, а она нашептывает ему о какой-то неведомой
стороне, где нет ни ночей, ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего круглый год не делает, а день-деньской только и знают, что гуляют всё добрые молодцы, такие, как Илья Ильич, да красавицы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Вся эта обломовская система воспитания встретила сильную оппозицию в системе Штольца. Борьба была с обеих
сторон упорная. Штольц прямо, открыто и настойчиво поражал соперников, а они уклонялись от ударов вышесказанными и
другими хитростями.
С одной
стороны Обломовка, с
другой — княжеский замок, с широким раздольем барской жизни, встретились с немецким элементом, и не вышло из Андрея ни доброго бурша, ни даже филистера.
У одного забота: завтра в присутственное место зайти, дело пятый год тянется, противная
сторона одолевает, и он пять лет носит одну мысль в голове, одно желание: сбить с ног
другого и на его падении выстроить здание своего благосостояния.
— Погода прекрасная, небо синее-пресинее, ни одного облачка, — говорил он, — одна
сторона дома в плане обращена у меня балконом на восток, к саду, к полям,
другая — к деревне.
— В этом же углу лежат и замыслы твои «служить, пока станет сил, потому что России нужны руки и головы для разработывания неистощимых источников (твои слова); работать, чтоб слаще отдыхать, а отдыхать — значит жить
другой, артистической, изящной
стороной жизни, жизни художников, поэтов».
За ужином она сидела на
другом конце стола, говорила, ела и, казалось, вовсе не занималась им. Но едва только Обломов боязливо оборачивался в ее
сторону, с надеждой, авось она не смотрит, как встречал ее взгляд, исполненный любопытства, но вместе такой добрый…
— Что это такое? — говорил он, ворочаясь во все
стороны. — Ведь это мученье! На смех, что ли, я дался ей? На
другого ни на кого не смотрит так: не смеет. Я посмирнее, так вот она… Я заговорю с ней! — решил он, — и выскажу лучше сам словами то, что она так и тянет у меня из души глазами.
— Благодаря откровенности моего
друга — плохая услуга с его
стороны!..
В разговоре она не мечтает и не умничает: у ней, кажется, проведена в голове строгая черта, за которую ум не переходил никогда. По всему видно было, что чувство, всякая симпатия, не исключая и любви, входят или входили в ее жизнь наравне с прочими элементами, тогда как у
других женщин сразу увидишь, что любовь, если не на деле, то на словах, участвует во всех вопросах жизни и что все остальное входит
стороной, настолько, насколько остается простора от любви.
На
другой день он, с листом гербовой бумаги, отправился в город, сначала в палату, и ехал нехотя, зевая и глядя по
сторонам. Он не знал хорошенько, где палата, и заехал к Ивану Герасимычу спросить, в каком департаменте нужно засвидетельствовать.
Обломов отправился на Выборгскую
сторону, на новую свою квартиру. Долго он ездил между длинными заборами по переулкам. Наконец отыскали будочника; тот сказал, что это в
другом квартале, рядом, вот по этой улице — и он показал еще улицу без домов, с заборами, с травой и с засохшими колеями из грязи.
— Мне долго ждать его прихода, — сказал Обломов, — может быть, вы передадите ему, что, по обстоятельствам, я в квартире надобности не имею и потому прошу передать ее
другому жильцу, а я, с своей
стороны, тоже поищу охотника.
«А квартиру
другую посмотреть? — вдруг вспомнил он, глядя по
сторонам на заборы. — Надо опять назад, в Морскую или в Конюшенную… До
другого раза!» — решил он.
— Прожил век и без грамоты, слава Богу, не хуже
других! — возразил Захар, глядя в
сторону.
— Нет, дальше от ворот, — живо сказал Обломов, — в
другую улицу ступай, вон туда, налево, к саду… на ту
сторону.
Вечером в тот же день, в двухэтажном доме, выходившем одной
стороной в улицу, где жил Обломов, а
другой на набережную, в одной из комнат верхнего этажа сидели Иван Матвеевич и Тарантьев.
Надо теперь перенестись несколько назад, до приезда Штольца на именины к Обломову, и в
другое место, далеко от Выборгской
стороны. Там встретятся знакомые читателю лица, о которых Штольц не все сообщил Обломову, что знал, по каким-нибудь особенным соображениям или, может быть, потому, что Обломов не все о них расспрашивал, тоже, вероятно, по особенным соображениям.
— Ну, пусть бы я остался: что из этого? — продолжал он. — Вы, конечно, предложите мне дружбу; но ведь она и без того моя. Я уеду, и через год, через два она все будет моя. Дружба — вещь хорошая, Ольга Сергевна, когда она — любовь между молодыми мужчиной и женщиной или воспоминание о любви между стариками. Но Боже сохрани, если она с одной
стороны дружба, с
другой — любовь. Я знаю, что вам со мной не скучно, но мне-то с вами каково?
— Нет, ошибается: и как иногда гибельно! Но у вас до сердца и не доходило, — прибавил он, — воображение и самолюбие с одной
стороны, слабость с
другой… А вы боялись, что не будет
другого праздника в жизни, что этот бледный луч озарит жизнь и потом будет вечная ночь…
Обломов ушел к себе, думая, что кто-нибудь пришел к хозяйке: мясник, зеленщик или
другое подобное лицо. Такой визит сопровождался обыкновенно просьбами денег, отказом со
стороны хозяйки, потом угрозой со
стороны продавца, потом просьбами подождать со
стороны хозяйки, потом бранью, хлопаньем дверей, калитки и неистовым скаканьем и лаем собаки — вообще неприятной сценой. Но подъехал экипаж — что бы это значило? Мясники и зеленщики в экипажах не ездят. Вдруг хозяйка, в испуге, вбежала к нему.
— Подумаешь, — сказал он, — что мы живем в то время, когда не было почт, когда люди, разъехавшись в разные
стороны, считали
друг друга погибшими и в самом деле пропадали без вести.
Мир и тишина покоятся над Выборгской
стороной, над ее немощеными улицами, деревянными тротуарами, над тощими садами, над заросшими крапивой канавами, где под забором какая-нибудь коза, с оборванной веревкой на шее, прилежно щиплет траву или дремлет тупо, да в полдень простучат щегольские, высокие каблуки прошедшего по тротуару писаря, зашевелится кисейная занавеска в окошке и из-за ерани выглянет чиновница, или вдруг над забором, в саду, мгновенно выскочит и в ту ж минуту спрячется свежее лицо девушки, вслед за ним выскочит
другое такое же лицо и также исчезнет, потом явится опять первое и сменится вторым; раздается визг и хохот качающихся на качелях девушек.
В окна с утра до вечера бил радостный луч солнца, полдня на одну
сторону, полдня на
другую, не загораживаемый ничем благодаря огородам с обеих
сторон.
Другим, думал он, выпадало на долю выражать ее тревожные
стороны, двигать создающими и разрушающими силами: у всякого свое назначение!
Однажды, около полудня, шли по деревянным тротуарам на Выборгской
стороне два господина; сзади их тихо ехала коляска. Один из них был Штольц,
другой — его приятель, литератор, полный, с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами. Они поравнялись с церковью; обедня кончилась, и народ повалил на улицу; впереди всех нищие. Коллекция их была большая и разнообразная.