Неточные совпадения
Только что воротились они в родительский
дом от тетки родной, матери Манефы, игуменьи
одной из Комаровских обителей.
— Ох, уж эта родня!..
Одна сухота, — плачущим голосом говорила Аксинья Захаровна. — Навязался мне на шею!..
Одна остуда в
доме. Хоть бы ты его хорошенько поначалил, Максимыч.
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с
домом родительским. Настя мерещилась.
Одно он думал,
одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
Пущенные Акулиной вести дошли до Осиповки. В
одном из мшенников, что целым рядом стояли против
дома Чапурина, точили посуду три токаря, в том числе Алексей. Четвертый колесо вертел.
— Особенно по весне, как
дома меня не будет, — говорил он, — смотри ты, Аксинья, за ней хорошенько. Летом до греха недолго. По грибы аль по ягоды, чтоб обе они и думать не смели ходить, за околицу
одних не пускай, всяко может случиться.
Одно гребтит на уме бедного вдовца: хозяйку к
дому сыскать не хитрое дело, было б у чего хозяйствовать; на счастье попадется, пожалуй, и жена добрая, советная, а где, за какими морями найдешь родну мать чужу детищу?..
На другой день рано поутру Патап Максимыч собрался наскоро и поехал в Вихорево. Войдя в
дом Ивана Григорьича, увидал он друга и кума в таком гневе, что не узнал его. Воротясь из Осиповки, вдовец узнал, что
один его ребенок кипятком обварен, другой избит до крови. От недосмотра Спиридоновны и нянек пятилетняя Марфуша, резвясь, уронила самовар и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Марфушу уму-разуму: в кровь избила ее.
— Вот, кум, посмотри на мое житье! — говорил Иван Григорьич. — Полюбуйся:
одну обварили, другую избили… Из
дому уедешь, только у тебя и думы — целы ли дети, друг мой любезный, беда неизбывная… Не придумаю, что и делать…
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к
дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне
одному не углядеть; опять же по делам
дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу по
дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, — в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только
одна!
Часовни, сажен по пятнадцати в длину, по шести, по семи в вышину, строились на
один лад: каждая составляла огромный четырехугольный бревенчатый, не обшитый тесом
дом, с окнами в два, иногда в три ряда, под огромною крутою на два ската тесовою кровлей с крестом вместо конька и с обширной папертью, на которой возвышались небольшие колокольни, давно, впрочем, стоявшие без колоколов.
Макар Тихоныч непомерно был рад дорогим гостям. К свадьбе все уже было готово, и по приезде в Москву отцы решили повенчать Евграфа с Машей через неделю. Уряжали свадьбу пышную. Хоть Макар Тихоныч и далеко не миллионер был, как думал сначала Гаврила Маркелыч, однако ж на половину миллиона все-таки было у него в
домах, в фабриках и капиталах — человек, значит, в Москве не из последних, а сын
один… Стало быть, надо такую свадьбу справить, чтобы долго о ней потом толковали.
—
Одно то сказать — двадцать лет в
дому жил, не шутка в нынешнее время…
— Правда твоя, правда, Пантелеюшка, — охая, подтвердила Таифа. — Молодым девицам с чужими мужчинами в
одном доме жить не годится… Да и не только жить, видаться-то почасту и то опасливое дело, потому человек не камень, а молодая кровь горяча… Поднеси свечу к сену, нешто не загорится?.. Так и это… Долго ль тут до греха? Недаром люди говорят: «Береги девку, что стеклянну посуду, грехом расшибешь — ввек не починишь».
— Напишите в самом деле, сударыня Марья Гавриловна, — стала просить мать Манефа. — Утешьте меня, хоть последний бы разок поглядела я на моих голубушек. И им-то повеселее здесь будет; дома-то они все
одни да
одни — поневоле одурь возьмет, подруг нет, повеселиться хочется, а не с кем… Здесь Фленушка, Марьюшка… И вы, сударыня, не оставите их своей лаской… Напишите в самом деле, Марья Гавриловна. Уж как я вам за то благодарна буду, уж как благодарна!
— Не ропщу я на Господа. На него возверзаю печали мои, — сказал, отирая глаза, Алексей. — Но послушай, родной, что дальше-то было… Что было у меня на душе, как пошел я из
дому, того рассказать не могу… Свету не видел я — солнышко высоко, а я ровно темной ночью брел… Не помню, как сюда доволокся… На уме было — хозяин каков? Дотоле его я не видывал, а слухов много слыхал:
одни сказывают — добрый-предобрый, другие говорят — нравом крут и лют, как зверь…
— Живу я в здешнем
доме, Алексеюшка, двадцать годков с лишком, нет у меня ни роду, ни племени, ни передо мной, ни за мной нет никого —
один как перст…
Один по
одному разошлись с погоста. Выпрягли и потом вновь запрягли коней и поехали в деревню. Без этого обряда нельзя с кладбища ехать — не то другую смерть в
дом привезешь.
Там и настроим мы
домов к
одному месту…
Оленевские с Манефиными в
одном дому пристали. Обед, предложенный радушным хозяином, продолжался долго. Конца не было пшенникам да лапшенникам, пшенницам да лапшенницам.
Слегка тронутые солнцем громады
домов, церкви и башни гордо смотрят с высоты на тысячи разнообразных судов от крохотного ботника до полуверстных коноводок и барж, густо столпившихся у городских пристаней и по всему плёсу [Плёс, или плесо, — колено реки между двух изгибов, также часть ее от
одного изгиба до другого, видимая с
одного места часть реки.].
— И то надо будет, — отозвался Трифон. — То маленько обидно, что работницей в
дому меньше станет: много еще Паранька родительского хлеба не отработала. Хоть бы годок, другой еще пожила. Мать-то хилеть зачала, недомогает… Твое дело отделенное, Савелью до хозяйки долга песня, а без бабы какое хозяйство в
дому!.. На старости лет останешься, пожалуй,
один, как перст — без уходу, без обиходу.
Пропели вопленницы плачи, раздала Никитишна нищей братии «задушевные поминки» [Милостыня, раздаваемая по рукам на кладбище или у ворот
дома, где справляют поминки.], и стали с кладбища расходиться. Долго стоял Патап Максимыч над дочерней могилой, грустно качая головой, не слыша и не видя подходивших к нему. Пошел домой из последних.
Один, одаль других, не надевая шапки и грустно поникнув серебристой головою, шел он тихими стопами.
Успокоив, сколь могла, матушку и укрыв ее на постели одеялом, пошла было гневная Устинья в Парашину светлицу, но, проходя сенями, взглянула в окошко и увидела, что на бревнах в огороде сидит Василий Борисыч… Закипело ретивое… Себя не помня, мигом слетела она с крутой лестницы и, забыв, что скитской девице не след середь бела дня, да еще в мирском
доме, видеться
один на
один с молодым человеком, стрелой промчалась двором и вихрем налетела на Василья Борисыча.
Одному Патапу Максимычу не сидеть
дома, и он собрался в Красную Рамень на мельницы, а оттоль в город.
Кожевниковых
дом, чать, знаешь, крайний к соляным амбарам, его покупаю, да по соседству еще четыре местечка желательно прикупить: на имя Фленушки
одно, на имя матери Таифы другое, третье Виринеюшке, а четвертое матери Аркадии.
— В Стоглаве не про
одних купленных в церковны
дома людей говорится… Тамо сказано: «…и вся какова суть от церковных притяжаний», — сдержанно, но с досадой молвила Манефа.
Но с тех пор как Гаврил Маркелыч Залетов езжал торговать к Макарью, ярмарка не
один раз сгорала дотла, и на месте китаечного ряда давно уж был построен трехэтажный каменный
дом, назначенный для гостиниц и трактиров…
— Сорок тысяч целковых в первом слове, — сказал Алексей. — Тысячи три либо четыре спустят. Опять же и в
доме все на хорошую руку: стулья всякие, столы, зеркала, на полах ковры —
одно слово, богатель…
Приехал домой,
одну жену в
дом ведет, другая его с ребеночком встречает…
Полуехту Семенычу было писано, чтоб закупил он кирпичи да изразцов для печей, а если нет готового кирпича, заказал бы скорей на заводе, а купчую бы крепость на все
дома и на все дворовые места писал на ее
одно Манефино имя, а совершать купчие она приедет в город сама после Казанской на возвратном пути из Шарпана.
Об
одном только каждый раз просил Сушилу Патап Максимыч: «Не ходи ты, батюшка, ко мне на
дом, не смущай ты мою старуху.
Целый день не то что из
дому, к окну близко не подходил Василий Борисыч и жене не велел подходить… Очень боялся, чтоб грехом не увидала их Манефа… Оттого и в Осиповку ехать заторопился… «
Один конец! — подумал он. — Рано ли, поздно ли, надо же будет ответ держать… Была не была! Поедем!» И на другой день, на рассвете, поехали.