Неточные совпадения
Волга — рукой подать.
Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним не стоят.
Чего ж еще?.. И за то слава те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки
да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
—
Да за
что ж это, ваше благородие? — спросил Трифон Лохматый. — Кажись, за сыном дурных дел не видится.
—
Что ж, Михайлыч? Заем дело вольное, любовное: бесчестья тут никакого нет, а нам, сам ты знаешь, без токарни
да без лошадок не прожить. Подь покланяйся писарю, — говорила Фекла мужу, утирая рукавом слезы.
—
Да полно
ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка,
что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то,
что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья
да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты лучше меня знаешь.
— Где
ж столы-то рядить? — спросил токарь Матвей. — Я, парень, что-то не слыхивал, чтобы зимой столы ставили. На снегу
да на морозе
что за столованье! Закрутит мороз, так на воле-то варево смерзнет.
— Куда
ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я сам видел; был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут.
Что за находка ему с молодой женой,
да еще с такой раскрасавицей, в наших лесах
да в болотах жить!
—
Что ж он? — с живостью спросила Настя, вскочив на кровати. —
Да говори же?
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за то,
что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню…
Что гусей было перерезано,
что девок
да молодок к лекарю
да к стряпчему было посылано,
что исправнику денег было переплачено! Из-за кого
ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи,
что не умела с мужем жить, не умела в его делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
— Без ее согласья, известно, нельзя дело сладить, — отвечал Патап Максимыч. — Потому хоша она мне и дочка, а все
ж не родная. Будь Настасья постарше
да не крестная тебе дочь, я бы разговаривать не стал, сейчас бы с тобой по рукам, потому она детище мое — куда хочу, туда и дену. А с Груней надо поговорить. Поговорить,
что ли?
Ни слова не ответила Настя. Аграфена Петровна, пристально поглядев на нее, подумала: «Это неспроста, что-нибудь
да есть на уме. Это не оттого,
что ждет жениха, другое что-нибудь тут кроется.
Что ж бы это такое?»
— И
что ж, в самом деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам
да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь нет, так уж в самом деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут, в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
Как решил я родное Заволжье покинуть, сам с собой тогда рассуждал: «Куда
ж мне теперь, безродному, приклонить бедную голову, где сыскать душевного мира и тишины, где найти успокоение помыслов и забвение всего,
что было со мной?..» Решил в монастырь идти,
да подальше, как можно подальше от здешних мест.
—
Да ты расскажи по порядку, как этим делом надо орудовать, как его в ход-от пустить? — допрашивал паломника Патап Максимыч. — Хоть наше дело не то, чтобы луб драть, однако
ж по этому делу,
что про лыкодеров ты молвил, то и к нашему брату пристало: в понятии не состоим, взяться не умеем.
Патап Максимыч только и думает о будущих миллионах. День-деньской бродит взад и вперед по передней горнице и думает о каменных домах в Петербурге, о больницах и богадельнях,
что построит он миру на удивление, думает, как он мели
да перекаты на Волге расчистит, железные дороги как строить зачнет… А миллионы все прибавляются
да прибавляются… «
Что ж, — думает Патап Максимыч, — Демидов тоже кузнецом был, а теперь посмотри-ка,
чем стали Демидовы! Отчего
ж и мне таким не быть… Не обсевок же я в поле какой!..»
—
Что ж, по-твоему, на Никифора,
что ли, дом-от покинуть? — рявкнул Патап Максимыч. — Так он в неделю весь его пропьет
да и тебя самое в кабаке заложит.
—
Да где
ж мне ее взять, сосну-то? Ведь не спрятал я ее.
Что ж мне делать, коли нет ее, — жалобно голосил работник. — Разве я тому делу причинен? Дорога одна была, ни единого сворота.
Хоть заработки у лесников не Бог знает какие, далеко не те,
что у недальних их соседей, в Черной рамени
да на Узоле, которы деревянну посуду и другую горянщину работают, однако
ж и они не прочь сладко поесть после трудов праведных.
Потерял терпенье Патап Максимыч. Так и подмывает его обойтись с лесниками по-свойски, как в Осиповке середь своих токарей навык…
Да вовремя вспомнил,
что в лесах этим ничего не возьмешь, пожалуй, еще хуже выйдет. Не такой народ, окриком его не проймешь… Однако
ж не вытерпел — крикнул...
— О
чем же спорили вы
да сутырили [Сутырить, сутырничать — спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь — бестолковый спор.] столько времени? — сказал Патап Максимыч, обращаясь к артели. — Сулил я вам три целковых, об волочках и помина не было, у вас же бы остались. Теперь те же самые деньги берете. Из-за
чего ж мы время-то с вами попусту теряли?
— Экой ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. — Кого облюбовал, тот тебе и достался… Ну, ваше степенство, с твоим бы счастьем
да по грибы ходить…
Что ж, одного Артемья берешь аль еще конаться [Конаться — жребий метать.] велишь? — прибавил он, обращаясь к Патапу Максимычу.
— А
что ж ты про клады-то хотел рассказать? — молвил ему Патап Максимыч. — Заговорил про Стеньку Разина,
да и забыл.
— Эк его, старого хрена, дернуло! — шептал паломник. —
Чем бы заверять
да уговаривать, а он в город советует: «Поезжай, уверься!» Кажется, все толком писал к нему с Силантьевым сыном — так вот поди
ж ты с ним… Совсем с ума выступил!
—
Да как же это, Якимушка?.. За
что ж мне платить, касатик?.. Полно, любезненькой мой, — лебезил перед паломником отец Михаил.
—
Что ж, матушка, дело молодое — шутки
да смехи еще на уме… Судьбы Господь не посылает ли? — умильно спросила мать Евсталия. — Женишка не приискали ль родители-то?
—
Да так-то оно так, — продолжала мать Манефа, — все
ж, однако, гребтится ему — не оскорбились ли?.. Так уж он вас уважает, сударыня, так почитает,
что и сказать невозможно… Фленушка, поди-ка, голубка, принеси коробок,
что Марье Гавриловне послан.
—
Да почему
ж ты думаешь,
что они насчет фальшивых денег? — спросила Таифа.
— Мамынька,
да ведь это не такое дело… Не на гулянье прошусь, не ради каких пустяков поеду… За
что ж ему гневаться?.. Тятенька рассудлив, похвалит еще нас с тобой.
—
Да полно
ж тебе! Ведь уж раздробил,
чего еще тростить-то? — сказал Патап Максимыч.
— А
что ж ей? — вскрикнула Фленушка. — Ноги твои мыть
да воду с них пить?.. Ишь зазнайка какой!.. Обули босого в сапоги — износить не успел, а уж спеси на нем,
что сала на свинье, наросло!.. Вспомни, — стоишь ли весь ты мизинного ее перстика?..
Да нечего рыла-то воротить — правду говорю.
—
Да полно
ж, матушка, — наклоняясь головой на плечо игуменьи, сквозь слезы молвила Фленушка, —
что о том поминать?.. Осталась жива, сохранил Господь… ну и слава Богу. Зачем грустить
да печалиться?.. Прошли беды, минули печали, Бога благодарить надо, а не горевать.
— Где я видела его, мир-от, матушка? — покачивая головой, возразила Фленушка. — Разве
что в Осиповке,
да когда, бывало, с тобой к Макарью съездишь… Сама знаешь,
что я от тебя ни на пядь, — где
ж мне мир-то было видеть?
— Не слыхать!..
Что ж так?.. Ну
да эти невесты в девках не засидятся — перестарками не останутся, — заметила Виринея. — И из себя красовиты и умом-разумом от Бога не обижены, а приданого, поди, сундуки ломятся. Таких невест в миру нарасхват берут.
— Где
ж вам приметить, сударыня? — ответила Манефа. — Во всем-то кураже вы его не видали… Поглядеть бы вам, как сцепится он когда с человеком сильней
да именитей его…
Чем бы голову держать уклонно, а речь вести покорно, ровно коза кверху глядит… Станет фертом, ноги-то азом распялит!..
Что тут хорошего?..
До Петербурга дело дошло, и решили там дознаться,
что за обитель такая Нифонтова, по закону ль она ставлена,
да потому
ж дознаться и обо всех скитах Керженских…
— Вот намедни вы спрашивали меня, Андрей Иваныч, про «старую веру». Хоть я сам старовером родился,
да из отцовского дома еще малым ребенком взят. Оттого и не знаю ничего, ничего почти и не помню. Есть охота, так вот Алексея Трифоныча спросите, человек он книжный, коренной старовер, к тому
ж из-за Волги, из тех самых лесов Керженских, где теперь старая вера вот уж двести лет крепче,
чем по другим местам, держится.
— Мне
что же-с? — смешался было Алексей. — Отчего
ж не сказать,
что знаю. Кажись, худого в том ничего не предвидится. Не знаю только,
что будет угодно спрашивать ихней милости. Хоть я и грамотен,
да не начетчик какой, от Божественного Писания говорить не могу.
— Всякого народа на свете есть, — ответил Алексей. — Может статься, иной и переходит. Так ведь
что ж это и за народ?.. Самый, значит, последний… Вся цена тому человеку пятак,
да и тот ломаный.
Хоть велик был человек Карп Алексеич, хоть вели́ки стали достатки его, но не хватало ему по деревенскому свычаю-обычаю настоящей силы-важности, потому
что человек был молодой,
да к тому
ж неженатый. Известно,
что семейному всегда ото всех больше почету, особенно если ему над другими начальство дано…
«Поколь гайдуки, — говорит, — не взошли, надевай клобук
да камилавку, подумают — здешний инок, не узнают…» — «А после-то как же, — спрашиваю я отца Павла, дрожа от страха, — ведь иночество-то, — говорю, — не снимают, после этого надо будет постричься…» — «
Что ж? — отвечает отец Павел.
Парфений его утешать: «
Что ж, говорит, отче святый, — ведь это не грех, а токмо падение, и святые отцы падали,
да угодили же Богу покаянием…
—
Что ж нам делать?..
Что ж нам делать-то?.. — тосковала Марья Гавриловна. — Алеша, хоть мы с тобой пока и не венчаны, а все
ж ведь ты голова… Подумай, помоги — твое ведь… Где мне, глупой бабенке, знать
да делать такие дела?.. Где мне было им научиться?..
—
Да видите ли
что, Алексей Трифоныч, — протяжно и внушительно стал говорить ему маклер. — Теперь вы в купцы еще не записаны, однако
ж, заплативши гильдию, все-таки на линии купца стоите… Вам бы одежу-то сменить… По-крестьянскому ходить теперь вам не приходится… Наденьте-ка хороший сюртук,
да лаковые сапоги,
да модную шляпу либо фуражку — совсем другое уваженье к вам будет…
— Уж и подлинно чудеса, матушка… Святы твои слова — «чудеса»!..
Да уж такие чудеса,
что волосы дыбом… Все, матушка, диву дались и наши, и по другим обителям… Хоть она и важного роду, хоть и богатая, а, кажись бы, непригоже ей было так уезжать… Не была в счету сестер обительских, а все
ж в честной обители житие провождала. Нехорошо, нехорошо она это сделала — надо б и стыда хоть маленько иметь, — пересыпала свою речь добродушная мать Виринея.
— Погляжу я на вас, — с задорной улыбкой сказала ему Фленушка, — настоящий вы скосырь московский!.. Мастер девушек с ума сводить… Что-то Устюша теперь?.. Ну,
да ведь я не за тем, чтоб ее поминать… прощайте, не обманите же… Только
что после ужина матери по кельям разбредутся, тотчас к большому кресту
да тропой в перелесок… Смотрите
ж.
— Раненько бы еще, матушка, помышлять о том, — сухо отозвался Марко Данилыч. — Не перестарок, погодит… Я
ж человек одинокий… Конечно, Дарья Сергеевна за всеми порядками пó дому смотрит, однако же Дуня у меня настоящая хозяйка… В люди, на сторону, ни за
что ее не отдам,
да и сама не захочет покинуть меня, старого… Так ли, Дунюшка?
—
Да помилуйте, Флена Васильевна,
что ж это вы на меня так накинулись… Я человек не смелый, можно ль такие страхи мне говорить? — зачал было растерявшийся Василий Борисыч, но Фленушка не дала ему продолжать.
—
Да,
да, — качая головой, согласилась мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял,
да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет,
да если прадедушке твоему о ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов…
Да… По нонешним временам мало таких долговечных людей…
Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
— Все будет исправлено.
Да что время напрасно терять? После чаю сегодня
ж отпоем по первому канону: вначале за Михаила единоумершего, потом за девицу Евдокию. Кликни матушку Аркадию, — промолвила Устинье, принесшей в келью чайный прибор. — А Фленушку с Парашей звала?
— За тобой-то ходить стоскуюсь я, матушка? — с живостью воскликнула Фленушка, и слезы, искренние слезы послышались в ее голосе. — За
что ж ты меня таково обижаешь?..
Да я ради тебя не то
что спокой, жизнь готова отдать… Ах, матушка, матушка!.. Не знаешь ты,
что одна только ты завсегда во всех моих помышлениях… Тебя не станет — во гроб мне ложиться!..
— Господи! — привскочил даже Петр Степаныч. —
Да из-за
чего ж я третье-то лето бьюсь-колочусь?.. Из-за
чего столько маеты от тебя принимаю?..