Неточные совпадения
—
Да,
да, на той неделе, — обрадовался Обломов, — у меня еще платье не готово.
Что ж, хорошая партия?
Что ж он делал?
Да все продолжал чертить узор собственной жизни. В ней он, не без основания, находил столько премудрости и поэзии,
что и не исчерпаешь никогда без книг и учености.
—
Да что это, Илья Ильич, за наказание! Я христианин:
что ж вы ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы при старом барине родились и выросли, он и щенком изволил бранить, и за уши драл, а этакого слова не слыхивали, выдумок не было! Долго ли до греха? Вот бумага, извольте.
— Так
что ж,
что шаталось? — отвечал Обломов. —
Да вот не развалилось же, даром
что шестнадцать лет без поправки стоит. Славно тогда сделал Лука!.. Вот был плотник, так плотник… умер — царство ему небесное! Нынче избаловались: не сделают так.
— Кто
ж бы это гость? — скажет хозяйка. — Уж не Настасья ли Фаддеевна? Ах, дай-то Господи!
Да нет; она ближе праздника не будет. То-то бы радости! То-то бы обнялись
да наплакались с ней вдвоем! И к заутрене и к обедне бы вместе…
Да куда мне за ней! Я даром
что моложе, а не выстоять мне столько!
— Ты любишь эту арию? Я очень рад: ее прекрасно поет Ольга Ильинская. Я познакомлю тебя — вот голос, вот пение!
Да и сама она
что за очаровательное дитя! Впрочем, может быть, я пристрастно сужу: у меня к ней слабость… Однако
ж не отвлекайся, не отвлекайся, — прибавил Штольц, — рассказывай!
— Где же идеал жизни, по-твоему?
Что ж не обломовщина? — без увлечения, робко спросил он. — Разве не все добиваются того же, о
чем я мечтаю? Помилуй! — прибавил он смелее. —
Да цель всей вашей беготни, страстей, войн, торговли и политики разве не выделка покоя, не стремление к этому идеалу утраченного рая?
Но гулять «с мсьё Обломовым», сидеть с ним в углу большой залы, на балконе…
что ж из этого? Ему за тридцать лет: не станет же он говорить ей пустяков, давать каких-нибудь книг…
Да этого ничего никому и в голову не приходило.
—
Что ж тебе так странно? Поеду,
да и конец… У меня и паспорт готов, — сказал Обломов.
«
Да,
да; но ведь этим надо было начать! — думал он опять в страхе. — Троекратное „люблю“, ветка сирени, признание — все это должно быть залогом счастья всей жизни и не повторяться у чистой женщины.
Что ж я? Кто я?» — стучало, как молотком, ему в голову.
—
Да, кажется, ты угадала…
Что ж?
Этот долг можно заплатить из выручки за хлеб.
Что ж он так приуныл? Ах, Боже мой, как все может переменить вид в одну минуту! А там, в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк;
да, наконец, Штольцу напишет: тот даст денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на славу, он всюду дороги проведет, и мостов настроит, и школы заведет… А там они, с Ольгой!.. Боже! Вот оно, счастье!.. Как это все ему в голову не пришло!
Наконец часу в десятом Захар отворил подносом дверь в кабинет, лягнул, по обыкновению, назад ногой, чтоб затворить ее, и, по обыкновению, промахнулся, но удержал, однако
ж, поднос: наметался от долговременной практики,
да притом знал,
что сзади смотрит в дверь Анисья, и только урони он что-нибудь, она сейчас подскочит и сконфузит его.
— Тише, тише, кум! — прервал Иван Матвеевич. —
Что ж, все тридцать пять! Когда до пятидесяти дотянешь?
Да с пятидесятью в рай не попадешь. Женишься, так живи с оглядкой, каждый рубль считай, об ямайском забудь и думать —
что это за жизнь!
— Ну,
что ж, он перепугается, повалится на постель,
да и будет ворочаться, как боров,
да вздыхать — вот и все, — сказал Тарантьев. — Какая же выгода? Где магарыч?
— Нет, ты вот теперь лжешь,
да неискусно.
Что у тебя?
Что с тобой, Илья? А! Так вот
что значит баранина, кислое вино! У тебя денег нет! Куда
ж ты деваешь?
—
Что ж? примем ее как новую стихию жизни…
Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб эта грусть твоя была то,
что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… //
Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Хотя мы знаем,
что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако
ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в
чем дело, в ту
ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо
да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.