Неточные совпадения
— Сказано, не пущу! — крикнула Аксинья Захаровна. — Из головы выбрось снег полоть!.. Ступай, ступай в моленну, прибирайте к утрени!.. Эки бесстыжие, эки вольные стали — матери не слушают!..
Нет, девки, приберу вас к рукам… Что выдумали! За околицу!..
Да отец-то съест меня, как узнает, что я за околицу вас ночью отпустила… Пошли, пошли в моленную!
— Пустого не мели, — отрезал Патап Максимыч. — Мало пути в Никифоре, а пожалуй, и вовсе
нет,
да все же тебе брат. Своя кровь — из роду не выкинешь.
— Рад бы прихватить, Абрамовна,
да негде прихватить-то; ни у которого человека теперь денег для чужого кошеля не найдешь. Хоть проси, хоть
нет — все едино.
— Что ж, Михайлыч? Заем дело вольное, любовное: бесчестья тут никакого
нет, а нам, сам ты знаешь, без токарни
да без лошадок не прожить. Подь покланяйся писарю, — говорила Фекла мужу, утирая рукавом слезы.
— Справится ли она, Максимыч? — молвила Аксинья Захаровна. — Мастерица-то мастерица,
да прихварывает, силы у ней против прежнего вполовину
нет. Как в последний раз гостила у нас, повозится-повозится у печи,
да и приляжет на лавочке. Скажешь: «Полно, кумушка, не утруждайся», — не слушается. Насчет стряпни с ней сладить никак невозможно: только приехала, и за стряпню, и хоть самой неможется, стряпка к печи не смей подходить.
— А тебе тоже бы молчать, спасенная душа, — отвечал Патап Максимыч сестре, взглянув на нее исподлобья. — Промеж мужа и жены советниц не надо. Не люблю, терпеть не могу!.. Слушай же, Аксинья Захаровна, — продолжал он, смягчая голос, — скажи стряпухе Арине, взяла бы двух баб на подмогу. Коли
нет из наших работниц ловких на стряпню, на деревнях поискала бы.
Да вот Анафролью можно прихватить. Ведь она у тебя больше при келарне? — обратился он к Манефе.
—
Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым днем все дороже
да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай,
нет никакого. Масленица на дворе — ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость, что един только Господь знает, как они держатся.
— Никогда я Настасье про иночество слова не говорила, — спокойно и холодно отвечала Манефа, — беседы у меня с ней о том никогда не бывало. И
нет ей моего совета,
нет благословения идти в скиты. Молода еще, голубушка, — не снесешь…
Да у нас таких молодых и не постригают.
— Ну, это еще посмотрим, разлучат ли тебя,
нет ли с Алешкой, — молвила Фленушка. — Всех проведем, всех одурачим, свадьбу «уходом» сыграем. Надейся на меня
да слушайся, все по хотенью нашему сбудется.
—
Нет,
нет, ни за что на свете!.. — с жаром заговорила Настя. — Удавлюсь, либо камень на шею
да в воду, а за тем женихом, что тятя на базаре сыскал, я не буду…
— Спросту!.. Как же!.. — возразил Патап Максимыч. —
Нет, у ней что-нибудь
да есть на уме. Ты бы из нее повыпытала, может, промолвится. Только не бранью, смотри, не попреками. Видишь, какая нравная девка стала, тут грозой ничего не поделаешь… Уж не затеяно ли у ней с кем в скиту?
—
Нет, Фленушка, совсем истосковалась я, — сказала Настя. — Что ни день, то хуже
да хуже мне. Мысли даже в голове мешаются. Хочу о том, о другом пораздумать; задумаю, ум ровно туманом так и застелет.
— Где по здешним местам жениха Настасье сыскать! — спесиво заметил Чапурин. — По моим дочерям женихов здесь
нет: токари
да кузнецы им не пара. По купечеству хороших людей надо искать… Вот и выискался один молодчик — из Самары, купеческий сын, богатый: у отца заводы, пароходы и торговля большая. Снежковы прозываются, не слыхала ли?
—
Нет, Снежковых не слыхала, — отвечала Никитишна. —
Да ведь я низовых-то мало знаю. Видел он крестницу-то?
— Так и сказала. «Уходом», говорит, уйду, — продолжал Патап Максимыч. —
Да посмотрела бы ты на нее в ту пору, кумушка. Диву дался, сначала не знал, как и говорить с ней. Гордая передо мной такая стоит, голову кверху, слез и в заводе
нет, говорит как режет, а глаза как уголья, так и горят.
— Какое у тебя приданое? — смеясь, сказал солдатке Никифор. — Ну так и быть, подавай росписи: липовы два котла,
да и те сгорели дотла, сережки двойчаты из ушей лесной матки, два полотенца из березова поленца,
да одеяло стегано алого цвету, а ляжешь спать, так его и нету, сундук с бельем
да невеста с бельмом.
Нет, таких мне не надо — проваливай!
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот не брал и работал усердно. Только работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл бы что,
да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу
нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они,
нет ли, но за Волгой с той поры «шляпка́»
да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую сторону вовсе не стало, а по другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
—
Да что ты в самом деле, Максимыч, дура, что ли, я повитая? Послушаюсь я злых людей, обижу я Грунюшку?
Да никак ты с ума спятил? — заговорила, возвышая голос, Аксинья Захаровна и утирая рукавом выступившие слезы. — Обидчик ты этакой, право, обидчик!.. Какое слово про меня молвил!.. По сердцу ровно ножом полоснул!.. Бога
нет в тебе!.. Право, Бога
нет!..
— У нас обретается, — сухо промолвил Патап Максимыч. — Намедни приволокся как есть в одной рубахе
да в дырявом полушубке, растерзанный весь… Хочу его на Узени по весне справить, авось уймется там; на сорок верст во все стороны
нет кабака.
— И что ж, в самом деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам
да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь
нет, так уж в самом деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут, в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
— Яким Прохорыч!.. Дружище!..
Да неужели это ты?.. — вскрикнул Патап Максимыч, обнимаясь и целуясь со Стуколовым. — А мы думали, что тебя и в живых-то давным-давно
нет… Откудова?.. Какими судьбами?..
— Известно, здесь в Осиповке опричь илу
да песку
нет ничего.
А ежели теперь прийти на бал али в театре на них посмотреть, от графов
да от князей ничем отличить невозможно, купецкого звания и духу
нет…
— Большой провинности не было, — хмурясь и нехотя отвечал Чапурин, — а покрепче держать ее не мешает… Берегись беды, пока
нет ее, придет, ни замками, ни запорами тогда не поможешь… Видишь ли что? — продолжал он, понизив голос. —
Да смотри, чтоб слова мои не в пронос были.
— Уж и полюбовник! — гневно крикнул Чапурин, грозно вскинув глазами на старицу. — Говори,
да не заговаривайся… Никакого полюбовника
нет. Так себе, шальная голова, и все… Стуколовых слыхала?
—
Да покаместь гроша не потребуется, — отвечал Стуколов. — Пятьдесят тысяч надо не сразу, не вдруг. Коли дело плохо пойдет, кто нам велит деньги сорить по-пустому? Вот как тебе скажу — издержим мы две аль три тысячи на ассигнации,
да если увидим, что выгоды
нет, вдаль не поедем, чтоб не зарваться…
— Про этого врага у меня и помышленья
нет, Максимыч, — плаксиво отвечала Аксинья Захаровна. — Себя сгубил, непутный,
да и с меня головоньку снимает, из-за него только попреки одни… Век бы его не видела!.. Твоя же воля была оставить Микешку. Хоть он и брат родной мне,
да я бы рада была радешенька на сосне его видеть… Не он навязался на шею мне, ты, батько, сам его навязал… Пущай околел бы его где-нибудь под кабаком, ох бы не молвила… А еще попрекаешь!
Перебравшись за Керженец, путникам надо было выбраться на Ялокшинский зимняк, которым ездят из Лысково в Баки, выгадывая тем верст пятьдесят против объездной проезжей дороги на Дорогучу. Но вот едут они два часа, три часа, давно бы надо быть на Ялокшинском зимняке, а его
нет как
нет. Едут, едут, на счастье, тепло стало, а то бы плохо пришлось. Не дается зимняк,
да и полно. А лошади притомились.
—
Да не было ее, Патап Максимыч, — отвечал оторопевший работник. — Не родить же ее мне, коли
нет.
—
Да где ж мне ее взять, сосну-то? Ведь не спрятал я ее. Что ж мне делать, коли
нет ее, — жалобно голосил работник. — Разве я тому делу причинен? Дорога одна была, ни единого сворота.
В лесах работают только по зимам. Летней порой в дикую глушь редко кто заглядывает. Не то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти
нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть,
да кроме того, то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека. Кто от роду впервой попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди в оба!..
—
Да слышишь ты аль
нет, что вечор ей надо было на осенник казать, а она на сивер тянула, — сказал Патап Максимыч.
— Пошто не указать — укажем, — сказал дядя Онуфрий, — только не знаю, как вы с волочками-то сладите. Не пролезть с ними сквозь лесину… Опять же, поди, дорогу-то теперь перемело, на Масленице все ветра дули, деревья-то, чай, обтрясло, снегу навалило…
Да постойте, господа честные, вот я молодца одного кликну — он ту дорогу лучше всех знает… Артемушка! — крикнул дядя Онуфрий из зимницы. — Артем!.. погляди-ко на сани-то: проедут на Ялокшу аль
нет,
да слезь, родной, ко мне не на долгое время…
—
Да как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов
нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— Сказано тебе, в зимнице его не поминать, — строго притопнув даже ногой, крикнул на Патапа Максимыча дядя Онуфрий… — Так в лесах не водится!.. А ты еще его черным именем крещеный народ обзываешь… Есть на тебе крест-от аль
нет?.. Хочешь ругаться
да вражье имя поминать, убирайся, покамест цел, подобру-поздорову.
—
Да ты заместо себя кого бы нибудь сам выбрал, тут бы и делу конец, а то галдят, а толку
нет как
нет, — молвил Патап Максимыч дяде Онуфрию, не принимавшему участия в разговоре лесников. Артемья и Петряя тоже тут не было, они ушли ладить дровешки себе и дяде Онуфрию.
—
Нет, Яким Прохорыч, с тобой толковать надо поевши, — молвил Патап Максимыч. —
Да, кстати, и об ужине не мешает подумать… Здесь, у Воскресенья, стерляди первый сорт, не хуже васильсурских. Спосылать, что ли, к ловцам на Левиху [Деревня в версте от Воскресенья на Ветлуге, где ловят лучших стерлядей.].
—
Да ведь сказано было вратарю, что Стуколов Яким гостей привез… Сказывали отцу игумну аль
нет еще?
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что, не будь жены
да дочерей, так хоть век бы свековать у отца Михаила. «
Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
— Наше дело иноческое, любезненькой ты мой, Патап Максимыч, а сегодня разрешения на вино по уставу
нет, — отвечал он. — Вам, мирянам,
да еще в пути сущим, разрешение на вся, а нам, грешным, не подобает.
Свет истинный везде, и в море далече, и во градах, и в весях, и
нет места ближе ко Христу-свету, как в лесах
да в пустынях, в вертепах и пропастях земных.
— Ах ты, любезненькой мой!.. Ах ты, кормилец наш! — восклицал отец Михаил, обнимая Патапа Максимыча и целуя его в плечи. — Пошли тебе, Господи, доброго здоровья и успеха во всех делах твоих за то, что памятуешь сира и убога… Ах ты, касатик мой!..
Да что это, право, мало ты погостил у нас. Проглянул, как молодой месяц, глядь, ан уж и
нет его.
Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом
да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, — раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?..
Нет, не можно тому быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
— Так и есть, — подхватил Колышкин. — Жил в Сибири,
да выехал в Россию «земляным маслом» торговать… Знаю этих проходимцев!.. Немало народу по миру они пустили, немало и в острог
да в ссылку упрятали…
Нет, крестный, воля твоя — это дело надо бросить.
— Ай, что ты, матушка!
Да сохрани Господи и помилуй! Разве мать Виринея не знает, что на это
нет твоего благословенья? — сказала София.
— Когда это будет, про то еще сорока на воде хвостом писала, — молвила Фленушка. — Матушка не один год еще продумает
да по всем городам письма отписывать будет, подобает,
нет ли архиерею облаченье строить из шерсти. Покаместь будут рыться в книгах, дюжину подушек успеешь смастерить.
— Ну, вот за этот за подарочек так оченно я благодарна, — молвила Марьюшка. — А то узорами-то у нас больно стало бедно, все старые
да рваные…
Да что ж ты, Фленушка, не рассказываешь, как наши девицы у родителей поживают. Скучненько, поди: девиц под пару им
нет, все одни
да одни.
Нет, Антип, покаместь на свете живу, копейки ни у кого не возьму,
да и тебе
нет моего благословенья ни в долги входить, ни людям давать…
— Какие шутки! — на всю комнату крикнул Макар Тихоныч. — Никаких шуток
нет. Я, матушка, слава тебе Господи, седьмой десяток правдой живу, шутом сроду не бывал…
Да что с тобой, с бабой, толковать — с родителем лучше решу… Слушай, Гаврила Маркелыч, плюнь на Евграшку, меня возьми в зятья — дело-то не в пример будет ладнее. Завтра же за Марью Гавриловну дом запишу, а опричь того пятьдесят тысяч капиталу чистоганом вручу… Идет, что ли?