Неточные совпадения
— Да, — вступилась мать Манефа, —
в нынешнее
время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица на дворе — ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать им негде.
Такая бедность,
такая скудость, что един только Господь знает, как они держатся.
— Эту тошноту мы вылечим, — говорил Патап Максимыч, ласково приглаживая у дочери волосы. — Не плачь, радость скажу. Не хотел говорить до поры до
времени, да уж,
так и быть, скажу теперь. Жениха жди, Настасья Патаповна. Прикатит к матери на именины… Слышишь?.. Славный
такой, молодой да здоровенный, а богач какой!.. Из первых… Будешь
в славе,
в почете жить, во всяком удовольствии… Чего молчишь?.. Рада?..
По
времени в келейку ее три-четыре
таких же старых девок наберется, заведут они «общежитие», — смотришь, маленький скиток
в деревне завелся: и моленная
в нем и служба вседневная, покуда полиция, проведав про богомолок, не разгонит их по своим местам, откуда которая пришла.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу по дому ретивый и скромный
такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, —
в нонешне
время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только одна!
— Не
в кабаке, чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что
в самое то
время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре
в подклете, ровно какой арестант, сидел.
Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя
в землю, глубоко вздыхал при
таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он
в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не
временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
— С удельной и того хуже. Удел земель не продает. Да что об этом толковать прежде
времени? Коли дело пойдет, как уговорились,
в Питере отхлопочем за тебя прииски, а коли ты, Патап Максимыч, на попятный,
так после пеняй на себя…
В особом помещенье содержались гуси, утки, индейки, цесарки, это уж
так, для охоты и ради «утешения» мирских гостей, посещавших честную обитель во
время мясоедов.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила.
В самое то
время, как сердце
в ней раскипелось, когда гневом
так и рвало душу ее, вдруг ни с того ни с сего помирились, ровно допрежь того и ссоры никакой не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла. Не видывала до той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
И Пантелей и Никитишна обошлись с Алексеем ласково, ничего не намекнули… Значит, про него во
время Настиной болезни особых речей ведено не было… По всему видно, что Настя тайну свою
в могилу снесла…
Такими мыслями бодрил себя Алексей, идя на зов Патапа Максимыча. А сердце все-таки тревогой замирало.
И Марья Гавриловна, и Груня с мужем, и Никитишна с Фленушкой, и Марьюшка со своим клиросом до девятин [Поминки
в девятый день после кончины.] остались
в Осиповке. Оттого у Патапа Максимыча было людно, и не
так была заметна томительная пустота, что
в каждом доме чуется после покойника. Женщины все почти
время у Аксиньи Захаровны сидели, а Патап Максимыч, по отъезде Колышкина, вел беседы с кумом Иваном Григорьичем.
— Ну как братнино-то письмо да
в судейские руки попадет! — по малом
времени зачала горевать игуменья. — По
такому делу всякий клочок
в тюрьму волочет, а у приказных людей тогда и праздник, как богатого человека к ответу притянут… Как не притянуть им Патапа?.. Матерóй осетер не каждый день
в ихний невод попадает… При его-то спеси, при его-то гордости!.. Да легче ему дочь, жену схоронить, легче самому живому
в могилу лечь!.. Не пережить Патапу
такой беды!..
— Не ропщу, Василий Борисыч, — сдержанно ответила Манефа. — К тому говорю, что пророчества сбываются, скончание веков приближается… Блажен бдяй!.. Вот что… А что сказал про наше житие,
так поверь мне, Василий Борисыч, обителям нашим не долго стоять… Близится конец!.. Скоро не останется кивотов спасения…
В мале
времени не будет
в наших лесах хранилищ благочестия… И тогда не закоснит Господь положить конец
временам и летам…
— Не знаешь ты, Василий Борисыч, здешних обстоятельств, потому
так и говоришь, — сказала Манефа. —
В иное
время порасскажу, а теперь
время идти на спокой… Ишь как стемнело, ровно осенью… Прощайте, матери!.. Прощайте, девицы!
— Признаться сказать, понять не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на долгое
время, — помнишь, как он на Ветлугу с теми плутами ездил.
В ту пору он тобой нахвалиться не мог…
Так говорил: «С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь». Как же у вас после того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты чего?
В лесах за Волгой
таких приемышей зовут «захребетниками» [Захребетниками
в былое
время звали еще людей, купленных крестьянами на имя своего помещика.
— Да
так как я теперича, значит, место себе получил по пароходной части и надобно мне
в дальню отлучку на долгое
время,
так мне бы трехгодовый пачпорт надо получить, — начал Алексей.
Пока Алексей справлял семипоклонный начáл, голова раздумывал: «Оставаться ему не годится… Узнает Морковкин про Ветлугу, разом его приплетет… А этот на следствии покажет, что я посылал… Съездить, видно, завтра
в приказ да выдать бумагу-то… А тенетник-от!.. А мошки-то!.. Приспичило же пострела
в такое нужное
время!..»
— Как
так?.. Столько
времени у моей сестрицы гостишь, а про
такие чудеса не слыхивал? — шутливо удивился Патап Максимыч. — Про отца Исакия, иже
в Комарове беса посрами, знаешь?
Когда повелись толковые, деловые разговоры, Василий Борисыч
в какой-нибудь час
времени рассказал много
такого, чего ни Патапу Максимычу, ни куму Ивану Григорьичу, ни удельному голове Михайле Васильичу и на ум до того не вспадало.
—
Так говорить не моги, — перебил его Патап Максимыч. — Мы, стары люди, видим подальше тебя, больше тебя разумеем. Птичка ты невеличка, да ноготок у тебя востер. По малом
времени в люди бы вышел, тысячником бы стал, богачом.
— Не хотелось бы мне продавать парохода, — грустно промолвила Марья Гавриловна. — Все говорят, что пустить хороший пароход на Волгу — дело самое выгодное… Прибыльней того дела по теперешним
временам, говорят, не придумаешь.
В Казани у брата ото всех
так слыхала, и Патап Максимыч то же сказывал, и Сергей Андреич Колышкин.
Дворянского рода белицы и старицы до последнего
времени не переводились
в Улангере, и хоть этот скит далеко не был
так богат, как Комаровский, Оленевский или Шарпанский, но славу имел большую, потому что
в нем постоянно привитали бедные дворянки чухломские, галицкие и пошехонские.
Опять же и
время такое настало, что христиане не только у вас на Москве, но и
в наших лесах о своих выгодах стали больше думать, чем о Господе, о спасенье души ровно бы и помышлять забыли…
— По тем правилам, — не дожидаясь ответа, продолжала Полихрония, — от язычников, рекше и от зловерных, недавно пришедшего
в скором
времени несть праведно производити во епископы, да не возгордевся
в сеть впадет диаволю… А сей Антоний без единыя седмицы токмо год пребывал во благочестии… Притом же по тем правилам во епископы
такие люди поставляемы быть должны, которые с давнего
времени испытаны
в слове, вере и
в житии, сообразном правому слову.
Так ли?
Хоть давно знала, что грозного гостя скитам не миновать; но когда опасность еще далека, она не страшна
так, как
в то
время, когда перед лицом прямо станет…
— Не узнает?.. Как же?.. Разве
такие дела остаются
в тайне? — сказал Семен Петрович. — Рано ли, поздно ли — беспременно
в огласку войдет… Несть тайны, яже не открыется!.. Узнал же вот я, по
времени также и другие узнают. Оглянуться не успеешь, как ваше дело до Патапа дойдет. Только доброе молчится, а худое лукавый молвой по народу несет… А нешто сама Прасковья станет молчать, как ты от нее откинешься?.. А?.. Не покается разве отцу с матерью? Тогда, брат, еще хуже будет…
А
так как Василий Борисыч
в скором
времени возвращается
в Москву и по всей чаянности станет укорять нас, что не хотели послушать его уговоров и принять того Антония, о чем он всеусердно старался,
так ты и
в Питере и будучи
в Москве предвари и всем благодетелям нашим возвести, что не приняли мы того Антония не ради упорства и желая с ними раздора, но токмо осмотрительного ради случая; общения же ни с кем не разрываем и по-прежнему желаем пребывать
в согласии и
в единении веры.
— Браниться не бранились, а вчерашнее оченно мне оскорбительно, — ответил московский посол. — Сами посудите, Патап Максимыч, ведь я на матушку Манефу, как на каменну стену, надеялся. Сколько
времени она делом тянула и все
время в надежде держала меня. Я и
в Москву
в таком роде писал. А как пришло
время, матушка и
в сторону.
В дураки меня посадила.
— Конечно,
так, да слушать-то больно противно, — сказал Патап Максимыч. — Ден через пять
в город я буду. Ежели к тому
времени подъедешь, побывай у меня. К Сергею Андреичу Колышкину зайди, к пароходчику, дом у него на горке у Ильи пророка — запиши для памяти. Он тебе скажет, где меня отыскать.
—
Так как же, сударыня Марья Гавриловна, насчет того векселька мы с вами покончим?.. Срок послезавтра, а вот перед Богом, денег теперь у меня
в сборе нет… Все это
время крепко на ваше слово надеялся, что на два месяца отсрочку дадите.
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Он
так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «
Так». — И на крыльцо.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… //
Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше
время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Один среди своих владений, // Чтоб только
время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. //
В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато
в углу своем надулся, // Увидя
в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И
в голос все решили
так, // Что он опаснейший чудак.