— Хоть мы с тобой век бранимся, а угол тебе у брата всегда готов, — сказал Патап Максимыч. — Бери заднюю, и моленная в твоей, значит,
будет власти, поколь особого дома на задах тебе не поставлю. Егозу свою привози, Фленушку-то… Еще кого знаешь, человек с пяток прихвати. Авось сыты будете.
Неточные совпадения
Конечно, все во
власти Божией, а, судя по человечеству, кажись бы, и наперед таких забот вам не
будет, какие на мне лежат.
— Да как вам сказать, сударыня? — ответила Манефа. — Вы ее хорошо знаете, девка всегда
была скрытная, а в голове дум
было много. Каких, никому, бывало, не выскажет… Теперь пуще прежнего — теперь не сговоришь с ней… Живши в обители, все-таки под смиреньем
была, а как отец с матерью потачку дали,
власти над собой знать не хочет… Вся в родимого батюшку — гордостная, нравная, своебычная — все бы ей над каким ни на
есть человеком покуражиться…
Аксинья Захаровна, на радости, что выпал на ее долю час воли и
власти, хотела
было продолжать свои сказанья, но вошел Алексей.
— Как не наше дело? — горячилась Фелицата. — Как не наше дело? Сама знаешь, что
будет, коли отберут из Шарпана Владычицу. Тут всех скитов дело касается, не одного Шарпана… Нет — этого нельзя!.. На собранье надо эту гордячку под
власть подтянуть, чтобы общего совета слушалась. Так нельзя!..
— Сколько велишь, батюшка, столько и оставлю. Я твой, и вся
власть надо мною твоя. В угоду
будет, и все возьми — противиться не могу, — покорно отвечал Алексей.
— Ничего тут губернатор не поделает, — ответил Патап Максимыч. —
Был у меня с ним насчет вас разговорец. Со всяким бы, говорит, моим удовольствием, да не могу:
власти, говорит, такой не имею… Известно, хоть и губернатор, а тоже под начальством живет, и его по головке не погладят, коль не сделает того, что сверху ему приказано.
Опять же, если взять и насчет капиталу — Прасковья Патаповна вся как
есть в родительской
власти…
— Вся
власть твоя, матушка, — ответила она. — Как твое произволение
будет.
Добро тому, кто добудет чудные зелья: с перелетом всю жизнь
будет счастлив, с зашитым в ладанку корешком ревеньки не утонет, с архилином не бойся ни злого человека, ни злого духа, сок тирличá отвратит гнев сильных людей и возведет обладателя своего на верх богатства, почестей и славы; перед спрыг-травой замки и запоры падают, а чудный цвет папоротника принесет счастье, довольство и здоровье, сокрытые клады откроет,
власть над духами даст.
— Если, матушка, желаете со всеми в согласии пребыть, неотменно надо нам духовную
власть архиепископа признать. Не одни московские его принимают, а повсюду, где только
есть наши христиане, — сказал Василий Борисыч.
— «А
была я, матушка, у пречестного отца Иоанна Матвеевича, и он, скорбен сын и кончине близяся, таковое ж заповедал: прияти
власть духовную преосвященного архиепископа Антония…»
Память о женской красоте смутила рогожского посла, оттого и речи на соборе
были нескладны. Посмотреть бы московским столпам на надежду свою, поглядеть бы на витию, что всех умел убеждать, всех заставлял с собой соглашаться!.. Кто знает?.. Не
будь в Комарове такого съезда девиц светлооких, на Керженце, пожалуй, и признали б духовную
власть владыки Антония…
Совершенно
были они уверены, что в злое, «гонительное время» сам Бог повелевает покупать за деньги милости
власть имущих.
— Муж жене должен
быть голова, господин, а мне такого ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала речь свою Фленушка. — Захотел бы кто взять меня — иди, голубчик, под мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под мою дудочку.
Власти над собой не потерплю — сама
власти хочу… Воли, отваги душа моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
— Матушка! Да какие ж от наших московских бывали к вам повеления?.. Какое властительство?.. Помилуйте! — оправдывался Василий Борисыч. — Вам только предлагают церковного ради мира и христианского общения принять архиепископа, а
власти никакой над вами иметь не желают. То дело духовных чинов. Примете архиепископа — его дело
будет…
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил,
есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства; никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном.
Неточные совпадения
Но он обманулся бы:
власть одного слишком
была слышна в этой вольнице.
Но хуже всего
было то, что потерялось уваженье к начальству и
власти: стали насмехаться и над наставниками, и над преподавателями, директора стали называть Федькой, Булкой и другими разными именами; завелись такие дела, что нужно
было многих выключить и выгнать.
— Павел Иванович, все равно: и с имуществом, и со всем, что ни
есть на свете, вы должны проститься. Вы подпали под неумолимый закон, а не под
власть какого человека.
Да вот теперь у тебя под
властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому что они твои, тебе же
будет хуже; а тогда бы у тебя
были чиновники, которых бы ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они не твои же крепостные, или грабил бы ты казну!
Если ты над нею не приобретешь
власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то
есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем
была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…