— Господин, так невозможно, — уговаривал городовой, — Иван Павлыч, невозможно-с… Помилуйте, этакое, можно сказать, безобразие. Васька, вставай…
Вот я тебя, кудлатого, как начну обихаживать. Иван Павлыч, голубчик, терпленья нет.
Неточные совпадения
Да, так
меня удивляет
вот то, что мы сидим и пьем чай:
я — уроженец далекого северо-востока, а
ты — южанин.
—
Вот что, Пепко, пойдем-ка домой, пока
ты окончательно не зарапортовался.
Я что-то плохо начал понимать
тебя…
—
Вот тебе и идиллия… — ворчал Пепко. — Дача с городовым… О, проклятая цивилизация,
ты меня преследуешь даже на лоне природы!..
Я жажду невинных и чистых восторгов, а тут вдруг городовой.
— А как же, суседи будем…
Я вот тут рядом сейчас живу. У
меня третий год Иван Павлыч квартирует…
Вот господин так господин. Ах, какой господин… Прямо говорит: «Васька, можешь
ты мне соответствовать?» Завсегда могу, Иван Павлыч… Уж Васька потрафит, Васька все может сруководствовать. Не будет ли на чаек с вашей милости?
—
Ты забыл только одно, Пепко: все вы, мужчины, подлецы… — говорила Мелюдэ, задыхаясь от хохота. — Особенно
мне нравятся
вот такие проповедники, как
ты. Ведь хорошие слова так дешево стоят…
— Ах, какой
ты… ну, она, Любочка. Сейчас
меня за рукав, слезы, упреки, — одним словом, полный репертуар. И
вот все время мучила… Это ее проклятая Федосья подвела, то есть сказала мой адрес.
Я с ней рассчитаюсь…
— Ах, Порфирыч, жаль
мне тебя…
Вот тебе и несгораемый шкап! Ошибку давал…
Вот сейчас
я разговариваю с
тобой, а сам трепещу…
— Пусть она там злится, а
я хочу быть свободным хоть на один миг. Да, всего на один миг. Кажется, самое скромное желание?
Ты думаешь, она нас не видит?.. О, все видит! Потом будет проникать
мне в душу — понимаешь, прямо в душу. Ну, все равно… Сядем
вот здесь.
Я хочу себя чувствовать тем Пепкой, каким
ты меня знал тогда…
—
Вот,
вот… Что
мне может сказать Анна Петровна, когда
я в одно прекрасное утро объявлюсь пред ней добровольцем? Ведь умные-то книжки все за
меня, а тут
я еще поеду корреспондентом от «Нашей газеты». Ха-ха… Ради бога, все это между нами. Величайший секрет…
Я хотел сказать
тебе… хотел…
— К сожалению,
ты прав… Подводная часть мужской храбрости всегда заготовляется у себя дома. Эти милые женщины кого угодно доведут до геройства, которому человечество потом удивляется, разиня рот. О, как
я теперь ненавижу всех женщин!.. Представь себе, что у
тебя жестоко болит зуб, —
вот что такое женщина, с той разницей, что от зубной боли есть лекарство, больной зуб, наконец, можно выдернуть.
— А
вот, читай… Целую неделю корпел. Знаешь,
я открыл, наконец, секрет сделаться великим писателем. Да… И как видишь, это совсем не так трудно. Когда
ты прочтешь, то сейчас же превратишься в мудреца. Посмотрим тогда, что он скажет… Ха-ха!.. Да, будем посмотреть…
—
Вот что, Вася… — заговорил он торопливо. — Помнишь,
я тебе из Белграда тогда писал? Кончено, брат… Молодость кончена. Э, плевать…
Я, брат, на себя крест поставил.
— Когда же я задремал? — оправдывался Обломов, принимая Андрюшу в объятия. — Разве я не слыхал, как он ручонками карабкался ко мне? Я все слышу! Ах, шалун этакой: за нос поймал!
Вот я тебя! Вот постой, постой! — говорил он, нежа и лаская ребенка. Потом спустил его на пол и вздохнул на всю комнату.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —