Неточные совпадения
Я еще чуть не задавила его: он в окошке-то, значит, прилег на подоконник, а
я забыла о нем, да тоже
хотела поглядеть на двор-то, да на него и навалилась всем туловом.
— Да так нужно было, Тарас Семеныч… Ведь
я не одну невесту для Галактиона смотреть пришел, а и себя не забыл. Тоже жениться
хочу.
— И то
я их жалею, про себя жалею. И Емельян-то уж в годах. Сам не маленький… Ну, вижу, помутился он, тоскует… Ну,
я ему раз и говорю: «Емельян, когда
я помру, делай, как
хочешь.
Я с тебя воли не снимаю». Так и сказал. А при себе не могу дозволить.
— Ты у
меня поговори, Галактион!.. Вот сынка бог послал!..
Я о нем же забочусь, а у него пароходы на уме. Вот тебе и пароход!.. Сам виноват, сам довел
меня. Ох, согрешил
я с вами: один умнее отца
захотел быть и другой туда же… Нет, шабаш! Будет веревки-то из
меня вить…
Я и тебя, Емельян, женю по пути. За один раз терпеть-то от вас. Для кого
я хлопочу-то, галманы вы этакие? Вот на старости лет в новое дело впутываюсь, петлю себе на шею надеваю, а вы…
— Ох, Татьянушка, болит у
меня сердце за всех вас! Вот как болит!
Хотела выписать Анну из Суслона, да отец сразу поднялся на дыбы: слышать не
хочет.
— Меленку
хотите у нас оборудовать? Я-то уж потом догадался и вперед с мужичками насчет земли словечка два закинул.
— Ничего, светленько живете, отец Макар… Дай бог так-то всякому. Ничего, светленько… Вот и
я вырос на ржаном хлебце, все зубы съел на нем, а под старость
захотел пшенички. Много ли нужно
мне, старику?
— Да это ты, Михей Зотыч? Тьфу, окаянный человек! — засмеялся грозный исправник. — Эк тебя носит нелегкая!
Хочешь коньяку? Нет? Ну,
я скоро в гости к тебе на мельницу приеду.
В сущности Харитина вышла очертя голову за Полуянова только потому, что желала
хотя этим путем досадить Галактиону. На, полюбуйся, как
мне ничего не жаль! Из-за тебя гибну. Но Галактион, кажется, не почувствовал этой мести и даже не приехал на свадьбу, а послал вместо себя жену с братом Симоном. Харитина удовольствовалась тем, что заставила мужа выписать карету, и разъезжала в ней по магазинам целые дни. Пусть все смотрят и завидуют, как молодая исправница катается.
— Послушай, старичок, поговорим откровенно, — приставал Штофф. — Ты живой человек, и
я живой человек; ты
хочешь кусочек хлеба с маслом, и
я тоже
хочу… Так? И все другие
хотят, да не знают, как его взять.
Мне скажут: «У! немец хитрит!»
Я это в глазах читаю, и
мне делается обидно,
хотя я и хладнокровный человек.
— Что же,
я и разденусь.
Хотела только показать вам, мамаша, новый воротник. Триста рублей всего стоит.
— Что
мне его стыдиться, мамаша? Дело прошлое:
я была в него сама влюблена. Даже отравиться
хотела. И он…
— Разные-то разные, а жадность одна. Вот вас взять… Молодой, неглупый человек… отлично знаете, как наживаются все купеческие капиталы… Ну, и вы
хотите свою долю урвать? Ведь
хотите, признайтесь?
Меня вот это и удивляет, что в вас во всех никакой совести нет.
— Вот хоть бы взять ваше сальное дело, Тарас Семеныч: его песенка тоже спета, то есть в настоящем его виде. Вот у вас горит керосиновая лампа — вот где смерть салу. Теперь керосин все: из него будут добывать все смазочные масла; остатки пойдут на топливо. Одним словом, громаднейшее дело. И все-таки есть выход… Нужно основать стеариновую фабрику с попутным производством разных химических продуктов, маргариновый завод. И всего-то будет стоить около миллиона.
Хотите,
я сейчас подсчитаю?
— А как вы думаете относительно сибирской рыбы? У
меня уже арендованы пески на Оби в трех местах. Тоже дело хорошее и верное. Не
хотите? Ну, тогда у
меня есть пять золотых приисков в оренбургских казачьих землях… Тут уж дело вернее смерти. И это не нравится? Тогда,
хотите, получим концессию на устройство подъездного пути от строящейся Уральской железной дороги в Заполье? Через пять лет вы не узнали бы своего Заполья: и банки, и гимназия, и театр, и фабрики кругом. Только нужны люди и деньги.
— Вот что, Тарас Семеныч,
я недавно ехал из Екатеринбурга и все думал о вас… да. Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между тем это так… Сами вы можете жить, как
хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней не
хотите позаботиться.
— Знаете что, не люблю
я вашего Стабровского! Нехорошее он дело затевает, неправильное… Вконец
хочет спаивать народ. Бог с ними и с деньгами, если на то пошло!
— А ежели он, во-первых,
хотел взятку с
меня вымогать? — слабо оправдывался поп. — Где это показано, штобы с попов взятки-то брали?
— Меж мужем и женой один бог судья, мамаша, а вторая причина… Эх, да что тут говорить! Все равно не поймете. С добром
я ехал домой,
хотел жене во всем покаяться и зажить по-новому, а она
меня на весь город ославила. Кому хуже-то будет?
— Заехал
я к вам, Галактион Михеич, по этой самой опеке, — говорил Голяшкин, сладко жмуря глаза. —
Хотя вы и отверглись от нее, а между прочим, и мы не желаем тонуть одни-с. Тонуть, так вместе-с.
— Да что ты из
меня жилы тянешь… Уходи, ежели
хочешь быть цел! Так и своей Прасковье Ивановне скажи! Одним словом, убирайся ко всем чертям!
— И все-таки жаль, — думал вслух доктор. — Раньше
я говорил то же, а когда посмотрел на него мертвого… В последнее время он перестал совсем пить,
хотя уж было поздно.
— Вы
хотите сказать, что это свинство? — поправил доктор. — Может быть, вы
хотите к этому прибавить, что
я пьяница? И в том и в другом случае вы будете правы,
хотя…
Я еще выпью плутократского коньячку.
— Ты
меня не любишь, Илья Фирсыч, — говорила Харитина, краснея и опуская глаза; она, кажется, никогда еще не была такою красивой, как сейчас. — Все желают детей, а ты не
хочешь.
— А если
я не
хочу? Не
хочу, и все тут… И домой не
хочу и к отцу не пойду… никуда!
— Муж — арестант и жена тоже, значит, арестантка, — повторяла Харитина, ломая в отчаянии руки. —
Я не
хочу… не
хочу… не
хочу!
—
Хотите, чтобы
я сказал вам все откровенно? Штофф именно для такого дела не годится… Он слишком юрок и не умеет внушать к себе доверия, а затем тут все дело в такте. Наконец, мешает просто его немецкая фамилия… Вы понимаете
меня? Для вас это будет хорошим опытом.
—
Я знаю ее характер: не пойдет… А поголодает, посидит у хлеба без воды и выкинет какую-нибудь глупость. Есть тут один адвокат, Мышников, так он давно за ней ухаживает. Одним словом, долго ли до греха? Так вот
я и
хотел предложить с своей стороны… Но от меня-то она не примет. Ни-ни! А ты можешь так сказать, что много был обязан Илье Фирсычу по службе и что мажешь по-родственному ссудить. Только требуй с нее вексель, a то догадается.
— Оставь глупости.
Я серьезно говорю. Пока что
я действительно
хотел тебе помочь.
— Самое интересное будет впереди, — объяснял Стабровский. — Мы будем бить Прохорова шаг за шагом его же пятачком, пока не загоним совсем в угол, и тогда уже в качестве завоевателей пропишем ему условия, какие
захотим. Раньше
я согласен был получить с него отступного сорок тысяч, а сейчас меньше шестидесяти не возьму… да.
— Ну, ну, ладно… Притвори-ка дверь-то. Ладно… Так вот какое дело. Приходится везти
мне эту стеариновую фабрику на своем горбу… Понимаешь? Деньжонки у
меня есть… ну, наскребу тысяч с сотню. Ежели их отдать — у самого ничего не останется. Жаль… Тоже наживал… да.
Я и
хочу так сделать: переведу весь капитал на жену, а сам тоже буду векселя давать, как Ечкин. Ты ведь знаешь законы, так как это самое дело, по-твоему?
— Какая же тут ошибка? Жена ваша и капитал, значит, ваш, то есть тот, который вы положите на ее имя.
Я могу вам и духовную составить… В лучшем виде все устроим. А там векселей выдавайте, сколько
хотите. Это уж известная музыка, тятенька.
— Так ты не
хочешь мне жалованья платить, собачья жила, а?.. Не
хочешь?
—
Я ходил к нему, к хохлу, и говорил с ним. Как, говорю, вам не совестно тому подобными делами заниматься? А он смеется и говорит: «Подождите, вот мы свою газету откроем и прижимать вас будем, толстосумов». Это как, по-вашему? А потом он совсем обошел стариков, взял доверенность от Анфусы Гавриловны и
хочет в гласные баллотироваться, значит, в думу. Настоящий яд…
— А на пароходы… И
я тоже
хочу кусочек хлеба с маслом.
— Как для чего? А не
хочу дурой быть… Вот Серафима помрет, ты и женишься на другой.
Я все обдумала вперед, и
меня не проведешь.
— Уж это што говорить — заступа… Позавидовал плешивый лысому. По-твоему
хочу сделать: разделить сыновей. Хорошие ноне детки. Ох-хо-хо!.. А все суета, Харитон Артемьич… Деток вон мы с тобой судим и рядим, а о своей душе не печалуемся. Только бы
мне с своим делом развязаться… В скиты пора уходить. Вот вместе и пойдем.
— Нет, брат, шалишь!
Я сперва еще всех на подсудимую скамью запячу! Жив не
хочу быть, пока не оборудую этого самого дела!
— А затем, сватушка, что три сына у
меня.
Хотел каждому по меленке оставить, чтобы родителя поминали… Ох, нехорошо!.. Мучники наши в банк закладываются, а мужик весь хлеб на базары свез. По деревням везде ситцы да самовары пошли… Ослабел мужик. А тут водкой еще его накачивают… Все за легким хлебом гонятся да за своим лакомством. Что только и будет!..
— Если
хотите,
я могу поставить свой бланк на ваш вексель — это
мне удобнее.
— Что тогда? А знаешь, что
я тебе скажу? Вот ты строишь себе дом в Городище, а какой же дом без бабы? И Михей Зотыч то же самое давеча говорил. Ведь у него все загадками да выкомурами, как
хочешь понимай. Жалеет тебя…
— Так…
хотите,
я вас познакомлю с нашею компанией? У нас очень весело!
— Э, все пустяки!.. Была бы охота.
Я говорил запольским купцам, и слушать не
хотят. А
я все равно выхлопочу себе концессию на эту ветвь. Тогда посмотрим…
— А вот назло вам поеду, и вы должны
мной гордиться, как своим первым пассажиром. Кроме того, у
меня рука легкая…
Хотите,
я заплачу вам за проезд? — это будет началом кассы.
— В сущности
я Харитину и не виню, — плаксиво повторял он, — да. Дело ее молодое, кругом соблазн. Нет, не виню,
хотя по-настоящему и следовало бы ее зарезать. Вот до попа Макара
я доберусь.
Устенька,
я понимаю больше, чем ты думаешь,
хотя многого и не могу сейчас высказать.
— Вот не ожидал… да… — откровенно удивлялся Полуянов. — Прежние-то дружки смотреть не
хотят, два пальца подают, а то
я прямо отвертываются… да. Только в несчастии узнаешь людей.
— Ничего вы не понимаете, барышня, — довольно резко ответил Галактион уже серьезным тоном. — Да, не понимаете… Писал-то доктор действительно пьяный, и барышне такие слова, может быть, совсем не подходят, а только все это правда. Уж вы
меня извините, а действительно мы так и живем… по-навозному. Зарылись в своей грязи и знать ничего не
хотим… да. И еще нам же смешно, вот как
мне сейчас.
— Вы понимаете, что если
я даю средства, то имею в виду воспользоваться известными правами, — предупреждал Мышников. — Просто под проценты
я денег не даю и не желаю быть ростовщиком. Другое дело, если вы
мне выделите известный пай в предприятии. Повторяю:
я верю в это дело,
хотя оно сейчас и дает только одни убытки.