Неточные совпадения
— Вот бог и квартиру послал… — бормотал
он, покряхтывая. — Что
же, квартира отменная.
Вахрушка в это время запер входную дверь, закурил свою трубочку и улегся с ней на лавке у печки.
Он рассчитывал, по обыкновению, сейчас
же заснуть.
Бродяга скорчил такую рожу, что Ермилыч невольно фыркнул и сейчас
же испугался, закрыв пасть ладонью. Писарь сурово скосил на
него глаза и как-то вдруг зарычал, так что отдельных слов нельзя было разобрать. Это был настоящий поток привычной стереотипной ругани.
— Мамынька, зачем
же он в куфню забрался? — заметила старшая дочь Серафима. — Ты только посмотри на
него, каков
он из себя-то. На улице встретишь — копеечку подашь.
— И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко мне по зиме один такой-то хахаль, предлагал купить по триста рублей тысячу. «У вас, говорит, уйдут в степь за настоящие»… Ну, я
его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы этим самым товаром не торгуем… Есть, конечно, и из мучников всякие. А только деньги дело наживное: как пришли так и ушли. Чего
же это мы с тобой в сухую-то тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
— Ведь вот вы все такие, — карал
он гостя. — Послушать, так все у вас как по-писаному, как следует быть… Ведь вот сидим вместе, пьем чай, разговариваем, а не съели друг друга. И дела раньше делали… Чего
же Емельяну поперек дороги вставать? Православной-то уж ходу никуда нет… Ежели уж такое дело случилось, так надо по человечеству рассудить.
Все соглашались с
ним, но никто не хотел ничего делать. Слава богу, отцы и деды жили, чего
же им иначить? Конечно, подъезд к реке надо бы вымостить, это уж верно, — ну, да как-нибудь…
— А еще то, родитель, что ту
же бы девушку взять да самому, так
оно, пожалуй, и лучше бы было. Это я так, к слову… А вообще Серафима Харитоновна девица вполне правильная.
Эта сцена более всего отозвалась на молчавшем Емельяне. Большак понимал, что это
он виноват, что отец самовольно хочет женить Галактиона на немилой, как делывалось в старину. Боится старик, чтобы Галактион не выкинул такую
же штуку, как
он, Емельян. Вот и торопится… Совестно стало большаку, что из-за
него заедают чужой век. И что это накатилось на старика? А Галактион выдержал до конца и ничем не выдал своего настроения.
Его спасли так называемые отрядные работы, которые сдавались своим
же заводским рабочим с торгов.
Их сменил какой-то французский инженер и подтвердил то
же самое.
Анфуса Гавриловна все это слышала из пятого в десятое, но только отмахивалась обеими руками: она хорошо знала цену этим расстройным свадебным речам. Не одно хорошее дело рассыпалось вот из-за таких бабьих шепотов. Лично ей жених очень нравился, хотя она многого и не понимала в
его поведении. А главное, очень уж пришелся
он по душе невесте. Чего
же еще надо? Серафимочка точно помолодела лет на пять и была совершенно счастлива.
Галактиону Михеичу вдруг сделалось совестно, потому что
он не мог ответить невесте так
же искренне и просто. Собственно невеста
ему и нравилась,
ему хотелось иногда ее приласкать, сказать ласковое словечко, но все как-то не выходило, да и свадебные гости мешали. Жениху с невестой не приходилось оставаться с глазу на глаз.
Этим Штофф открывал свои карты, и Галактион понял, почему немец так льнет к
нему. Лично
он ему очень нравится, как человек обстоятельный и энергичный. Что
же, в свое время хитрый русский немец мог пригодиться.
Но стоило
ему только оставить веселую компанию, как сейчас
же он превращался в зверя.
Полуянов значительно оживил свадебное торжество.
Он отлично пел, еще лучше плясал и вообще был везде душой компании. Скучавшие девушки сразу ожили, и веселье полилось широкою рекой, так что стоном стон стоял. На улице собиралась целая толпа любопытных, желавшая хоть издали послушать, как тешится Илья Фирсыч. С женихом
он сейчас
же перешел на «ты» и несколько раз принимался целовать
его без всякой видимой причины.
— Это, голубчик, гениальнейший человек, и другого такого нет, не было и не будет. Да… Положим,
он сейчас ничего не имеет и бриллианты поддельные, но я отдал бы
ему все, что имею. Стабровский тоже хорош, только это уж другое: тех
же щей, да пожиже клей.
Они там, в Сибири, большие дела обделывали.
Особенно проклятый жид
его возмущал, — со всеми перезнакомился, всем успел сказать что-нибудь приятное и сейчас
же уселся с Шахмой за карточный стол.
В детстве
он испытывал подобное
же чувство, когда на качелях подкидывало вверх.
— Все из-за тебя
же, изверг. Ты прогнал Вахрушку, а
он сманил Матрену. У
них уж давно промежду себя узоры разные идут. Все ты
же виноват.
Писарь Замараев про себя отлично сознавал недосягаемые совершенства нового родственника, но удивлялся
ему про себя, не желая покориться жене. Ну что
же, хорош — и пусть будет хорош, а мы и в шубе навыворот проживем.
Солдат никак не мог примириться с этой теорией спасения души, но покорялся по солдатской привычке, — все равно нужно
же кому-нибудь служить.
Он очень скоро подпал под влияние своего нового хозяина, который расшевелил
его крестьянские мысли. И как ловко старичонко умел наговаривать, так одно слово к другому и лепит, да так складно.
Другой вопрос, который интересовал старого мельника, был тот, где устроить рынок. Не покупать
же хлеб в Заполье, где сейчас сосредоточивались все хлебные операции. Один провоз съест. Мелкие торжки, положим, кое-где были, но нужно было выбрать из
них новин пункт. Вот в Баклановой по воскресеньям бывал подвоз хлеба, и в других деревнях.
Когда исправничий экипаж покатил дальше, Вахрушка снял шапку и перекрестился.
Он еще долго потом оглядывался и встряхивал головой. С этого момента
он проникся безграничным удивлением к смелости Михея Зотыча: уж если исправника Полуянова не испугался, так чего
же ему бояться больше?
— Нисколько.
Он такой
же зять, как и я. Родне не приходится считаться. Нечего нам делить.
Галактион любил тещу, как родную мать, и рассказал ей все. Анфуса Гавриловна расплакалась, а потом обрадовалась, что зять будет жить вместе с
ними. Главное — внучата будут тут
же.
— А я ведь знавал Михея-то Зотыча, — говорил
он, подвигая стул ближе к Галактиону. — Еще там, на заводах… Как
же! У
него три сына было, три молодца.
Дальше события немножко перепутались. Галактион помнил только, что поднимался опять куда-то во второй этаж вместе с Полуяновым и что шубы с
них снимала красивая горничная, которую Полуянов пребольно щипнул. Потом
их встретила красивая белокурая дама в сером шелковом платье. Кругом были все те
же люди, что и в думе, и Голяшкин обнимал при всех белокурую даму и говорил...
Галактион слушал эту странную исповедь и сознавал, что Харитина права. Да,
он отнесся к ней по-звериному и, как настоящий зверь, схватил ее давеча.
Ему сделалось ужасно совестно. Женатый человек, у самого две дочери на руках, и вдруг кто-нибудь будет так-то по-звериному хватать
его Милочку… У Галактиона даже пошла дрожь по спине при одной мысли о такой возможности. А чем
же Харитина хуже других? Дома не у чего было жить, вот и выскочила замуж за первого встречного. Всегда так бывает.
Видимо, Штофф побаивался быстро возраставшей репутации своего купеческого адвоката, который быстро шел в гору и забирал большую силу. Главное, купечество верило
ему. По наружности Мышников остался таким
же купцом, как и другие, с тою разницей, что носил золотые очки. Говорил
он с рассчитанною грубоватою простотой и вообще старался держать себя непринужденно и с большим гонором. К Галактиону
он отнесся подозрительно и с первого раза заявил...
А между тем в тот
же день Галактиону был прислан целый ворох всевозможных торговых книг для проверки. Одной этой работы хватило бы на месяц. Затем предстояла сложная поверка наличности с поездками в разные концы уезда. Обрадовавшийся первой работе Галактион схватился за дело с медвежьим усердием и просиживал над
ним ночи. Это усердие не по разуму встревожило самого Мышникова.
Он под каким-то предлогом затащил к себе Галактиона и за стаканом чая, как бы между прочим, заметил...
И платьица такие скромненькие, коричневенькие, и переднички беленькие, и волосики гладко-гладко причесаны, и разговор по-образованному, и еще на фортепьянах наигрывают, — куда
же купеческим девицам против
них?
— Это вы действительно верно изволите рассуждать. Кто
же его знал?.. Еще приятель мой. И небогатый человек, главное… Сказывают, недавно целую партию своей крупчатки в Расею отправил.
Это предложение совершенно ошеломило Тараса Семеныча, и
он посмотрел на гостя какими-то испуганными глазами. Как
же это так вдруг и так просто?..
Когда ваша Устенька будет жить в моем доме, то вы можете точно так
же прийти к девочкам в
их комнату и сделать точно такую
же ревизию всему.
Он чувствовал себя таким маленьким и ничтожным, потому что в первый раз лицом к лицу встретился с настоящими большими дельцами, рассуждавшими о миллионах с таким
же равнодушием, как другие говорят о двугривенном.
У Бубновых в доме было попрежнему. Та
же Прасковья Ивановна, тот
же доктор, тот
же умильный братец и тот
же пивший мертвую хозяин. В последнее время Прасковья Ивановна как-то особенно ласково заглядывала на Галактиона и каждый раз упрашивала
его остаться или как-нибудь посидеть вечерком.
— Что
же он может с тобой сделать?
— Что
же ты молчишь? — неожиданно накинулась на
него Харитина. — Ты мужчина… Наконец, ты не чужой человек. Ну, говори что-нибудь!
В течение целых пятнадцати лет все художества сходили Полуянову с рук вполне благополучно, а робкие проявления протеста заканчивались тем, что жалобщики и обиженные должны были выкупать свою строптивость новою данью. Одним словом, все привыкли к художествам Полуянова, считая
их неизбежным злом, как градобитие, а сам Полуянов привык к этому оригинальному режиму еще больше. Но с последним казусом вышла большая заминка. Нужно
же было сибирскому исправнику наскочить на упрямого сибирского попа.
Как это ни странно, но до известной степени Полуянов был прав. Да,
он принимал благодарности, а что было бы, если б
он все правонарушения и казусы выводил на свежую воду? Ведь за каждым что-нибудь было, а
он все прикрывал и не выносил сору из избы. Взять хоть ту
же скоропостижную девку, которая лежит у попа на погребе: она из Кунары, и есть подозрение, что это работа Лиодорки Малыгина и Пашки Булыгина. Всех можно закрутить так, что ни папы, ни мамы не скажут.
— Позвольте, как
же вы так говорите, Харитон Артемьич? Ведь
он вам все-таки родной сын.
— Это
он только сначала о Полуянове, а потом и до других доберется, — толковали купцы. — Что
же это такое будет-то? Раньше жили себе, и никому дела до нас не было… Ну, там пожар, неурожай, холера, а от корреспондента до сих пор бог миловал. Растерзать
его мало, этого самого корреспондента.
— Ведь я младенец сравнительно с другими, — уверял
он Галактиона, колотя себя в грудь. — Ну, брал… ну, что
же из этого? Ведь по грошам брал, и даже стыдно вспоминать, а кругом воровали на сотни тысяч. Ах, если б я только мог рассказать все!.. И все
они правы, а я вот сижу. Да это что… Моя песня спета. Будет, поцарствовал. Одного бы только желал, чтобы меня выпустили на свободу всего на одну неделю: первым делом убил бы попа Макара, а вторым — Мышникова. Рядом бы и положил обоих.
— Никто
же не смел
ему препятствовать, исправнику, — говорили между собой мужики, — а поп Макар устиг и в тюрьму посадил… Это все одно, что медведю зубы лечить.
Когда мельник Ермилыч заслышал о поповской помочи, то сейчас
же отправился верхом в Суслон.
Он в последнее время вообще сильно волновался и начинал не понимать, что делается кругом. Только и радости, что поговорит с писарем. Этот уж все знает и всякое дело может рассудить. Закон-то вот как выучил… У Ермилыча было страстное желание еще раз обругать попа Макара, заварившего такую кашу. Всю округу поп замутил, и никто ничего не знает, что дальше будет.
А
они этот
же самый капитал в оборот пустят по двадцать четыре процента…
— Эх, хорошо! — вслух думал писарь, приглядывая поемный луг из-под руки. — Неужто
же они и это слопают?
Помощь Вахрушки дала сейчас
же самые благодетельные результаты.
Он кричал на баб, ставивших столы во дворе, чуть не сшиб с ног два раза попадью, придавил лапу поповскому коту, обругал поповскую стряпуху, — одним словом, старался. Писаря и мельника
он встречал с внутренним озлоблением, как непрошенных гостей.
Это уже окончательно взбесило писаря. Бабы и те понимают, что попрежнему жить нельзя. Было время, да отошло… да… У
него опять заходил в голове давешний разговор с Ермилычем. Ведь вот человек удумал штуку. И как еще ловко подвел. Сам
же и смеется над городским банком. Вдруг писаря осенила мысль. А что, если самому на манер Ермилыча, да не здесь, а в городе? Писарь даже сел, точно
его кто ударил, а потом громко засмеялся.