Неточные совпадения
Все четверо начинают гонять пугливого иноходца на корде, но он постоянно срывает и затягивает повод. Кончается
это представление тем, что иноходец останавливается, храпит и затягивает шею
до того, что из ноздрей показывается кровь.
Гость охотно исполнил
это желание и накрыл свои пожитки шляпой. В своей синей рубахе, понитке и котах он походил не то на богомольца, не то на бродягу, и хозяин еще раз пожал плечами, оглядывая его с ног
до головы. Юродивый какой-то.
— Ты
это опять куды наклался-то, непутевая голова?.. Который
это день музыку-то разводишь? Я
до тебя доберусь!.. Я тебе покажу!..
—
Это ты правильно, хозяюшка, — весело ответил гость. — Необычен я, да и стар. В черном теле прожил всю жизнь, не
до питья было.
Все
эти купеческие дома строились по одному плану: верх составлял парадную половину, пустовавшую от одних именин
до других, а нижний этаж делился на две половины, из которых в одной помещался мучной лабаз, а в другой ютилась вся купеческая семья.
Эта сцена более всего отозвалась на молчавшем Емельяне. Большак понимал, что
это он виноват, что отец самовольно хочет женить Галактиона на немилой, как делывалось в старину. Боится старик, чтобы Галактион не выкинул такую же штуку, как он, Емельян. Вот и торопится… Совестно стало большаку, что из-за него заедают чужой век. И что
это накатилось на старика? А Галактион выдержал
до конца и ничем не выдал своего настроения.
Симон, бывший свидетелем
этой глупой сцены, бледнел и краснел,
до крови кусая губы. Бедный мальчуган страстно ревновал запольскую красавицу даже, кажется, к ее шали, а когда на прощанье Харитина по-родственному поцеловала его, он не вытерпел и убежал.
Винокуренный завод Стабровского находился всего в двадцати верстах от Суслона, и
это сразу придало совершенно другое значение новому хлебному рынку. Для
этого завода ежегодно имелось в виду скупать
до миллиона пудов ржи, а
это что-нибудь значило. Старик Колобов только ахнул, когда услышал про новую затею.
— Послушайте, батюшка, вы ведете громадное хозяйство, у вас накопляется одной ржи
до пяти тысяч пудов, я говорю примерно. Вам приходится хлопотать с ее продажей, а тут я приеду, и мы покончим без всяких хлопот.
Это я говорю к примеру.
— Муж? — повторила она и горько засмеялась. — Я его по неделям не вижу… Вот и сейчас закатился в клуб и проиграет там
до пяти часов утра, а завтра в уезд отправится. Только и видела… Сидишь-сидишь одна, и одурь возьмет. Тоже живой человек… Если б еще дети были… Ну, да что об
этом говорить!.. Не стоит!
— Да так, как бьют жен. Все
это знают… Ревнует он меня
до смерти, — ну, такие и побои не в обиду. Прислуга разболтала по всему городу.
Винокуренный завод интересовал Галактиона и без
этих указаний. Главное затруднение при выяснении дела заключалось в том, что завод принадлежал Бубнову наполовину с Евграфом Огибениным, давно уже пользовавшимся невменяемостью своего компаньона и ловко хоронившим концы. Потом оказалось, что и сам хитроумный Штофф тоже был тут при чем-то и потому усиленно юлил перед Галактионом. Все-таки свой человек и, в случае чего, не продаст. Завод был небольшой, но давал солидные средства
до сих пор.
Эта забота об Устеньке постороннего человека растрогала старика
до слез, и он только молча пожал руку человеку, которому не верил и которого в чем-то подозревал. Да, не знаешь, где потеряешь, где найдешь.
Как
это ни странно, но
до известной степени Полуянов был прав. Да, он принимал благодарности, а что было бы, если б он все правонарушения и казусы выводил на свежую воду? Ведь за каждым что-нибудь было, а он все прикрывал и не выносил сору из избы. Взять хоть ту же скоропостижную девку, которая лежит у попа на погребе: она из Кунары, и есть подозрение, что
это работа Лиодорки Малыгина и Пашки Булыгина. Всех можно закрутить так, что ни папы, ни мамы не скажут.
Странно, что все
эти переговоры и пересуды не доходили только
до самого Полуянова. Он, заручившись благодарностью Шахмы, вел теперь сильную игру в клубе. На беду, ему везло счастье, как никогда. Игра шла в клубе в двух комнатах старинного мезонина. Полуянов заложил сам банк в три тысячи и метал. Понтировали Стабровский, Ечкин, Огибенин и Шахма. В числе публики находились Мышников и доктор Кочетов. Игра шла крупная, и Полуянов загребал куши один за другим.
—
Это он только сначала о Полуянове, а потом и
до других доберется, — толковали купцы. — Что же
это такое будет-то? Раньше жили себе, и никому дела
до нас не было… Ну, там пожар, неурожай, холера, а от корреспондента
до сих пор бог миловал. Растерзать его мало,
этого самого корреспондента.
— Ох, моченьки не стало! — жаловалась старушка. —
До смертыньки умаялась. И кто
это только придумал помочи!
«Ах, проклятые бабы! — начал сердиться писарь. —
Это им поп Макар навозит новостей из Заполья, да пьяный Карла болтает. Этакое зелье
эти самые бабы!
До всего-то им дело».
Я
это только один понимаю, и ты молчи
до поры.
— Тут была какая-то темная история. А впрочем, не наше дело. Разве может быть иначе, когда все удовольствие у
этих дикарей только в том, чтоб напиться
до свинства? Культурный человек никогда не дойдет
до такого положения и не может дойти.
Рядом с Харитиной на первой скамье сидел доктор Кочетов. Она была не рада такому соседству и старалась не дышать, чтобы не слышать перегорелого запаха водки. А доктор старался быть с ней особенно любезным, как бывают любезными на похоронах с дамами в трауре: ведь она
до некоторой степени являлась тоже героиней настоящего судного дня. После подсудимого публика уделяла ей самое большое внимание и следила за каждым ее движением. Харитина
это чувствовала и инстинктивно приняла бесстрастный вид.
Прасковья Ивановна шушукалась с невестой и несколько раз без всякой побудительной причины стремительно начинала ее целовать. Агния еще больше конфузилась, и
это делало ее почти миловидной. Доктор, чтобы выдержать свою жениховскую роль
до конца, подошел к ней и заговорил о каких-то пустяках. Но тут его поразили дрожавшие руки несчастной девушки. «Нет, уж
это слишком», — решил доктор и торопливо начал прощаться.
Галактиону вдруг сделалось жаль
этого маленького городка, жившего
до сих пор тихо и мирно.
Замараев, живя в Заполье, обнаружил необыкновенную пронырливость, и, кажется, не было угла, где бы он не побывал, и такой щели, которую бы он не обнюхал с опытностью настоящего сыщика.
Эта энергия удивляла Галактиона, и он раз, незадолго
до отъезда в резиденцию Прохорова и К o, спросил...
— Отлично. Мне его
до зарезу нужно. Полуянова засудили? Бубнов умер? Слышал… Все к лучшему в
этом лучшем из миров, Галактион Михеич. А я, как видите, не унываю. Сто неудач — одна удача, и в
этом заключается вся высшая математика. Вот только времени не хватит. А вы синдикат устраивать едете?
Она молча подала ему руку и не шевельнулась с места, чтобы проводить его
до передней. В ее душе жило смутное ожидание чего-то, и вот
этого именно и не случилось.
—
Это она с горя, маменька, — объясняла Харитина. — Ей
до зла-горя нравился Мышников, а Мышников все за мной ухаживал, — ну, она с горя и махнула за доктора. На, мил сердечный друг, полюбуйся!
Положение доктора вообще получалось критическое. Все смотрели на него, как на зачумленного. На его имя получались анонимные письма с предупреждением, что купцы нанимают Лиодора Малыгина избить его
до полусмерти. Только два самых влиятельных лица оставались с ним в прежних отношениях — Стабровский и Луковников. Они были выше всех
этих дрязг и пересудов.
Стабровский действительно перерыл всю литературу о нервных болезнях и модной наследственности, и чем больше читал, тем больше приходил в отчаяние. Он в своем отцовском эгоизме дошел
до того, что точно был рад, когда Устенька серьезно заболела тифом, будто от
этого могло быть легче его Диде. Потом он опомнился, устыдился и старался выкупить свою несправедливость усиленным вниманием к больной.
Эта привязанность замороженной англичанки тронула Тараса Семеныча
до слез, и он согласился оставить дочь у Стабровских.
Харитина совсем собралась уходить от Галактиона, когда случилось одно событие, которое точно пришло к ней на помощь.
Это было незадолго
до масленицы. Раз ночью к Галактиону прибежала толстая малыгинская стряпка Аграфена и с причитаниями объявила, что Анфуса Гавриловна умерла.
Нотариус оседлал нос очками, придвинул бумагу к самой свече и прочел ее
до конца с большим вниманием. Потом он через очки посмотрел на клиента, пожевал сухими губами и опять принялся перечитывать с самого начала.
Эта деловая медленность начинала злить Харитона Артемьича. Ведь вот как
эти приказные ломаются над живым человеком! Кажется, взял бы да и стукнул прямо по башке старую канцелярскую крысу. А нотариус сложил попрежнему духовную и, возвращая, проговорил каким-то деревянным голосом...
Сложилась целая легенда о малыгинских дочерях, получивших наследство
до последней копеечки при живом отце и пустивших
этого отца буквально нищим.
С одной стороны, было неудобно, что река Ключевая была судоходна
до Заполья только в полую воду, а с другой стороны,
это неудобство представляло для Галактиона большие выгоды.
Целый день Галактион ходил грустный, а вечером, когда зажгли огонь, ему сделалось уж совсем тошно. Вот здесь сидела Харитина, вот на
этом диване она спала, — все напоминало ее,
до позабытой на окне черепаховой шпильки включительно. Галактион долго пил чай, шагал по комнате и не мог дождаться, когда можно будет лечь спать. Бывают такие проклятые дни.
Эти разговоры доктора и пугали Устеньку и неудержимо тянули к себе, создавая роковую двойственность. Доктор был такой умный и так ясно раскрывал перед ней шаг за шагом изнанку той жизни, которой она жила
до сих пор безотчетно. Он не щадил никого — ни себя, ни других. Устеньке было больно все
это слышать, и она не могла не слушать.
Надулась, к удивлению, Харитина и спряталась в каюте. Она живо представила себе самую обидную картину торжественного появления «Первинки» в Заполье, причем с Галактионом будет не она, а Ечкин.
Это ее возмущало
до слез, и она решила про себя, что сама поедет в Заполье, а там будь что будет: семь бед — один ответ. Но
до поры
до времени она сдержалась и ничего не сказала Галактиону. Он-то думает, что она останется в Городище, а она вдруг на «Первинке» вместе с ним приедет в Заполье. Ничего, пусть позлится.
Чем дальше подвигался Полуянов, тем больше находил недостатков и прорух в крестьянском хозяйстве. И земля вспахана кое-как, и посевы плохи, и земля пустует, и скотина затощала. Особенно печальную картину представляли истощенные поля, требовавшие удобрения и не получавшие его, — в
этом благодатном краю и знать ничего не хотели о каком-нибудь удобрении.
До сих пор спасал аршинный сибирский чернозем. Но ведь всему бывает конец.
Харитина молчала. Ее возмущал
до глубины самый тон, каким говорил с ней Галактион. Точно
это она желала, чтобы Полуянов вернулся из ссылки.
— Что, Галактион Михеич, худо?.. То-то вот и есть. И сказал себе человек: наполню житницы, накоплю сокровища. Пей, душа, веселись!.. Так я говорю? Эх, Галактион Михеич! Ведь вот умные люди,
до всего, кажется, дошли, а
этого не понимают.
— Нет, постойте… Вот ты, поп Макар, предал меня, и ты, Ермилыч, и ты, Тарас Семеныч, тоже… да. И я свою чашу испил
до самого дна и понял, что есть такое суета сует, а вы
этого не понимаете. Взгляните на мое рубище и поймете: оно молча вопиет… У вас будет своя чаша… да. Может быть, похуже моей… Я-то уж смирился, перегорел душой, а вы еще преисполнены гордыни… И первого я попа Макара низведу в полное ничтожество. Слышишь, поп?
Прошло после свадьбы не больше месяца, как по городу разнеслась страшная весть. Нагибин скоропостижно умер. Было
это вскоре после обеда. Он поел какой-то ухи из соленой рыбы и умер. Когда кухарка вошла в комнату, он лежал на полу уже похолодевший. Догадкам и предположениям не было конца. Всего удивительнее было то, что после миллионера не нашли никаких денег. Имущество было в полной сохранности, замки все целы, а кухарка показывала только одно, что хозяин ел за час
до смерти уху.
Все общество отнеслось к
этому предложению с большим сочувствием. День был прелестный. Можно проехать вверх по Ключевой верст на сорок, почти
до самого Заполья.
Штофф соглашался, а потом забывал и делал новую попытку разразиться спичем.
Это смешило всех. Время вообще летело незаметно, и все удивились, когда штурман пришел сказать, что дальше подниматься вверх по Ключевой опасно.
До Заполья оставалось всего верст пятнадцать.
Стоя у окна, он несколько раз превращался в Бубнова, и
этот Бубнов ужасно трусил, трусил
до смешного, — Бубнову со страху хотелось бежать, выпрыгнуть в окно, молить о помощи.
Потом ему пришла уже совсем смешная мысль. Он расхохотался
до слез.
Эти люди, которые бегают под окном по улице и стучат во все двери, чтобы выпустить Бубнова, не знают, что стоило им крикнуть всего одну фразу: «Прасковья Ивановна требует!» — и Бубнов бы вылетел. О, она все может!.. да!
Это доводило его
до слез.
— Тюменские купцы вон уже зафрахтовали пароходы на всю навигацию, — сообщил Штофф. — Хлеб закупили от семнадцати
до двадцати трех копеек за пуд, а продавать хотят по два рубля.
Это уж бессовестно.
— Мало ли что: облить кислотой, выстрелить из револьвера. Она ревнует вас к
этому Галактиону. Заметьте, что она продолжает его любить без ума и дошла
до того, что наслаждается собственным унижением. Кстати, она опять сходится с своим мужем.
Англичанка ничего не ответила, а только чопорно поклонилась. Устеньку возмутила
эта сцена
до глубины души, но, когда Дидя величественно вышла из комнаты, мисс Дудль объяснила Устеньке с счастливою улыбкой...