Неточные совпадения
— Куда торопиться-то? Не такое дело… Торопятся, душа моя,
только блох ловить.
Да и не от нас это самое дело зависит…
Набат точно вымел весь народ из господского дома, остались
только Домнушка, Катря и Нюрочка,
да бродил еще по двору пьяный коморник Антип. Народ с площади бросился к кабаку, — всех гнало любопытство посмотреть, как будет исправник ловить Окулка. Перепуганные Катря и Нюрочка прибежали в кухню к Домнушке и не знали, куда им спрятаться.
—
Да ты откуда объявился-то, Сидор Карпыч? — удивился Никитич,
только теперь заметив сидевшего на его месте сумасшедшего.
— Антипа заставили играть на балалайке, а Груздев пляшет с Домнушкой… Вприсядку так и зажаривает,
только брюхо трясется. Даве наклался было плясать исправник,
да Окулко помешал… И Петр Елисеич наш тоже вот как развернулся,
только платочком помахивает.
Боже мой, как это было давно, и из всей «академии» в живых оставались
только двое: он, Петька Жигаль,
да еще Сидор Карпыч.
— Вон какие славные избы у туляков… — невольно сравнила старуха туляцкую постройку с своей хохлацкой. — Наши хохлы ленивые
да пьянчуги… о, чтоб им пусто было!.. Вон тулянки уж печки истопили, а наши хохлушки
только еще поднимаются…
— У меня в позапрошлом году медведь мою кобылу хватал, — рассказывал Морок с самодовольным видом. —
Только и хитра скотинка, эта кобыла самая… Он, медведь, как ее облапит, а она в чащу,
да к озеру,
да в воду, — ей-богу!.. Отстал ведь медведь-то, потому удивила его кобыла своею догадкой.
— Верно тебе говорим: лесообъездчик Макар
да Терешка-казак. Вишь, пьяные едут, бороться хотят.
Только самосадские уполощут их: вровень с землей сделают.
Дети скрылись потихоньку, и
только материнский глаз Анфисы Егоровны проводил их до порога
да сестра Таисья строго покачала головой.
Одни девки, как беспастушная скотина, ничего знать не хотели и
только ждали вечера, чтобы горланить песни
да с парнями зубы скалить.
Посидела Аннушка, потужила и ушла с тем же, с чем пришла. А Наташка долго ее провожала глазами: откуда
только что берет Аннушка — одета чисто, сама здоровая, на шее разные бусы, и по праздникам в кофтах щеголяет. К пасхе шерстяное платье справила: то-то беспутная голова! Хорошо ей, солдатке! Позавидовала Наташка, как живут солдатки,
да устыдилась.
Маврина семья сразу ожила, точно и день был светлее, и все помолодели. Мавра сбегала к Горбатым и выпросила целую ковригу хлеба, а у Деяна заняла луку
да соли. К вечеру Окулко действительно кончил лужок, опять молча поужинал и улегся в балагане. Наташка радовалась: сгрести готовую кошенину не велика печаль, а старая Мавра опять горько плакала. Как-то Окулко пойдет объявляться в контору? Ушлют его опять в острог в Верхотурье,
только и видела работничка.
— Отсоветовать вам я не могу, — говорил о. Сергей, разгуливая по комнате, — вы подумаете, что я это о себе буду хлопотать… А не сказать не могу. Есть хорошие земли в Оренбургской степи и можно там устроиться,
только одно нехорошо: молодым-то не понравится тяжелая крестьянская работа. Особенно бабам непривычно покажется… Заводская баба
только и знает, что свою домашность
да ребят, а там они везде поспевай.
Петр Елисеич увел стариков к себе в кабинет и долго здесь толковал с ними, а потом сказал почти то же, что и поп. И не отговаривал от переселения,
да и не советовал. Ходоки
только уныло переглянулись между собой.
— Ты нас в горницы не води, — предупредила Таисья хозяйку, — не велики гости…
Только обогреться завернули
да обождать самую малость.
Аграфену оставили в светелке одну, а Таисья спустилась с хозяйкой вниз и уже там в коротких словах обсказала свое дело. Анфиса Егоровна
только покачивала в такт головой и жалостливо приговаривала: «Ах, какой грех случился… И девка-то какая, а вот попутал враг. То-то лицо знакомое: с первого раза узнала.
Да такой другой красавицы и с огнем не сыщешь по всем заводам…» Когда речь дошла до ожидаемого старца Кирилла, который должен был увезти Аграфену в скиты, Анфиса Егоровна
только всплеснула руками.
Куренные собаки проводили сани отчаянным лаем, а смиренный заболотский инок сердито отплюнулся, когда курень остался назади.
Только и народец, эти куренные… Всегда на смех подымут: увязла им костью в горле эта Енафа. А не заехать нельзя, потому сейчас учнут доискиваться, каков человек через курень проехал,
да куда,
да зачем.
Только вот другой дороги в скиты нет… Диви бы мочегане на смех подымали, а то свои же кержаки галятся. Когда это неприятное чувство улеглось, Кирилл обратился к Аграфене...
Ночь была сегодня темная, настоящая волчья, как говорят охотники, и видели хорошо
только узкие глазки старца Кирилла. Подъезжая к повертке к скиту Пульхерии, он
только угнетенно вздохнул. Дороги оставалось всего верст восемь. Горы сменялись широкими высыхавшими болотами, на которых росла кривая болотная береза
да сосна-карлица. Лошадь точно почуяла близость жилья и прибавила ходу. Когда они проезжали мимо небольшой лесистой горки, инок Кирилл, запинаясь и подбирая слова, проговорил...
— А ведь ты верно говоришь, — согласился обескураженный Петр Елисеич. — Как это мне самому-то в голову не пришло? А впрочем, пусть их думают, что хотят… Я сказал
только то, что должен был сказать. Всю жизнь я молчал, Самойло Евтихыч, а тут прорвало… Ну,
да теперь уж нечего толковать: дело сделано. И я не жалею.
— Это ты верно… Конешно, как не жаль добра: тоже горбом, этово-тово, добро-то наживали. А
только нам не способно оставаться-то здесь… все купляй… Там, в орде, сторона вольная, земли сколько хошь… Опять и то сказать, што пригнали нас сюда безо всего,
да, слава богу, вот живы остались. Бог даст, и там управимся.
Ключевской завод под мягким управлением Мухина успел забыть многое, а о старых жестокостях напоминали
только крепостные разбойники
да дураки, как жертвы своего времени.
В это время обыкновенно в Туляцком конце «играли свадьбы», а нынче
только Чеботаревы выдали одну дочь,
да и то все дело свертели на скорую руку, так что свадьба походила на пожар.
—
Да ты говоришь
только о себе сейчас, а как подумаешь, так около себя и других найдешь, о которых тоже нужно подумать. Это уж всегда так… Обидно, несправедливо, а других-то и пожалеешь. Фабрику свою пожалеешь!..
—
Да так… У нас там теперь пустует весь дом. Обзаведенье всякое есть,
только живи
да радуйся… Вот бы вам туда и переехать.
— Конешно, родителей укорять не приходится, — тянет солдат, не обращаясь собственно ни к кому. — Бог за это накажет… А
только на моих памятях это было, Татьяна Ивановна, как вы весь наш дом горбом воротили. За то вас и в дом к нам взяли из бедной семьи, как лошадь двужильная бывает. Да-с… Что же, бог труды любит, даже это и по нашей солдатской части, а потрудится человек — его и поберечь надо. Скотину, и ту жалеют… Так я говорю, Макар?
Илюшка вообще был сердитый малый и косился на солдата, который без дела
только место просиживает
да другим мешает. Гнать его из лавки тоже не приходилось, ну, и пусть сидит, черт с ним! Но чем дальше, тем сильнее беспокоили эти посещения Илюшку. Он начинал сердиться, как котенок, завидевший собаку.
—
Да не пес ли? — изумилась Рачителиха. — А ведь ты правильно сказал: быть ему в целовальниках… Теперь все обнюхал, все осмотрел, ну, и за стойку. А
только как же я-то?
Только ты молись большим крестом
да с лестовкой…
Там где-то и сгинул ребеночек, а Аглаида могла
только плакать
да убиваться.
На нее нападали иногда сомнения в правоте собственного иноческого жития, которое
только тем и отличалось от мирского, что скитские ничего не делали
да молились от свободности.
Да, он искал истины, а находил везде один
только грех.
На этот раз солдат действительно «обыскал работу». В Мурмосе он был у Груздева и нанялся сушить пшеницу из разбитых весной коломенок. Работа началась, как
только спала вода, а к страде народ и разбежался.
Да и много ли народу в глухих деревушках по Каменке? Работали больше самосадчане, а к страде и те ушли.
— Вы все такие, скитские матери! — со слезами повторяла Аглаида. — Не меня, а вас всех надо утопить… С вами и говорить-то грешно. Одна Пульхерия
только и есть,
да и та давно из ума выжила. В мире грех, а по скитам-то в десять раз больше греха. А еще туда же про Кирилла судачите… И он грешный человек,
только все через вас же, скитских матерей. На вас его грехи и взыщутся… Знаю я все!..
Духовный брат Конон просыпается. Ему так и хочется обругать, а то и побить духовную сестру,
да рука не поднимается: жаль тоже бабенку. Очень уж сумлительна стала.
Да и то сказать, хоть кого боязнь возьмет в этакую ночь. Эх,
только бы малость Глеб подрос, а тогда скатертью дорога на все четыре стороны.
Это слово точно придавило Макара, и он бессильно опустился на лавку около стола.
Да, он теперь
только разглядел спавшего на лавке маленького духовного брата, — ребенок спал, укрытый заячьей шубкой. У Макара заходили в глазах красные круги, точно его ударили обухом по голове. Авгарь, воспользовавшись этим моментом, выскользнула из избы, но Макар даже не пошевелился на лавке и смотрел на спавшего ребенка, один вид которого повернул всю его душу.
В Туляцком конце
только две семьи поднялись на ноги: Филипп Чеботарев, у которого все девки, за исключением Феклисты, уходили на промысла,
да старуха Мавра, мать разбойника Окулка.
Макар не обращал внимания на хозяйственные недостатки, а
только читал какие-то церковные книги
да долго молился по ночам.
Доктор задумался и даже немного покраснел, проверяя самого себя.
Да, самое лучшее будет ему не возвращаться в Ключевской завод, как говорит Парасковья Ивановна. Нюрочка ему нравилась, как редкий экземпляр — не больше, а она могла взглянуть на него другими глазами.
Да и момент-то выдался такой, что она пойдет на каждое ласковое слово, на каждый участливый взгляд. Он не подумал об этом, потому что думал
только об одном себе.