Неточные совпадения
Я очень рада, что Привалов посбавит им спеси,
то есть Ляховским и Половодовым.
— Да, да…
То есть… Ах, чего
я мелю!.. Пожалуйте, батюшка, позвольте, только
я доложу им. В гостиной чуточку обождите… Вот где радость-то!..
—
Мне что…
мне все равно, — с гонором говорил Игорь, отступая в дверях. — Для вас же хлопочу… Вы и
то мне два раза каблуком в скулу угадали. Вот и знак-с…
— Какой это замечательно умный человек, Сергей Александрыч. Вы представить себе не можете! Купцы его просто на руках носят… И какое остроумие! Недавно на обвинительную речь прокурора он ответил так: «Господа судьи и господа присяжные…
Я могу сравнить речь господина прокурора с
тем, если б человек взял ложку, почерпнул щей и пронес ее, вместо рта, к уху». Понимаете: восторг и фурор!..
— Когда
я получил телеграмму о смерти Холостова, сейчас же отправился в министерство навести справки. У
меня там есть несколько знакомых чиновников, которые и рассказали все,
то есть, что решение по делу Холостова было получено как раз в
то время, когда Холостов лежал на столе, и что министерство перевело его долг на заводы.
Я еще понимаю, что дело о Холостове затянули на десять лет и вытащили решение в
тот момент, когда Холостова уже нельзя было никуда сослать, кроме царствия небесного…
—
Я писал тогда тебе об этом, чтобы хлопотать непременно и притянуть Масмана во что бы
то ни стало.
Я надеялся, что когда заводы будут под казенной опекой, — они если не поправятся,
то не будут приносить дефицита, а между
тем Масман в один год нахлопал на заводы новый миллионный долг.
— Взять теперешних ваших опекунов: Ляховский —
тот давно присосался, но поймать его ужасно трудно; Половодов еще только присматривается, нельзя ли сорвать свою долю. Когда
я был опекуном,
я из кожи лез, чтобы, по крайней мере, привести все в ясность; из-за этого и с Ляховским рассорился, и опеку оставил, а на мое место вдруг назначают Половодова. Если бы
я знал…
Мне хотелось припугнуть Ляховского, а тут вышла вон какая история. Кто бы этого мог ожидать? Погорячился, все дело испортил.
Не думал
я дожить до
того, чтобы Шатровские заводы продали за долги.
— Папа, пожалей
меня, — говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать и приторговывать… нет, папа, это поднимает такое нехорошее чувство в душе! Делается как-то обидно и вместе с
тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова: если бы
я не должна была являться перед ним в качестве товара, которому только из вежливости не смотрят в зубы,
я отнеслась бы к нему гораздо лучше, чем теперь.
— Да начать хоть с Хины, папа. Ну, скажи, пожалуйста, какое ей дело до
меня? А между
тем она является с своими двусмысленными улыбками к нам в дом, шепчет
мне глупости, выворачивает глаза
то на
меня,
то на Привалова. И положение Привалова было самое глупое, и мое тоже не лучше.
— А вот сейчас… В нашем доме является миллионер Привалов;
я по необходимости знакомлюсь с ним и по мере этого знакомства открываю в нем самые удивительные таланты, качества и добродетели. Одним словом,
я кончаю
тем, что начинаю думать: «А ведь не дурно быть madame Приваловой!» Ведь тысячи девушек сделали бы на моем месте именно так…
— Нет, постой. Это еще только одна половина мысли. Представь себе, что никакого миллионера Привалова никогда не существовало на свете, а существует миллионер Сидоров, который является к нам в дом и в котором
я открываю существо, обремененное всеми человеческими достоинствами, а потом начинаю думать: «А ведь не дурно быть madame Сидоровой!» Отсюда можно вывести только такое заключение, что дело совсем не в
том, кто явится к нам в дом, а в
том, что
я невеста и в качестве таковой должна кончить замужеством.
— Вот для
того, чтобы показать им всем их глупость,
я никогда не пойду замуж, папа.
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь не будет же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна, как
я предана вам, и если хлопочу,
то не для своей пользы, а для Nadine. Это такая девушка, такая… Вы не знаете ей цены, Марья Степановна! Да… Притом, знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь чем враг не шутит.
— Вы, мама, добьетесь
того, что
я совсем не буду выходить из своей комнаты, когда у нас бывает Привалов.
Мне просто совестно… Если человек хорошо относится ко
мне, так вы хотите непременно его женить. Мы просто желаем быть хорошими знакомыми — и только.
—
Мне тяжело ехать, собственно, не к Ляховскому, а в этот старый дом, который построен дедом, Павлом Михайлычем. Вам, конечно, известна история
тех безобразий, какие творились в стенах этого дома. Моя мать заплатила своей жизнью за удовольствие жить в нем…
Не потому, что они стоят так дорого, и даже не потому, что с этими именно заводами срослись наши лучшие семейные воспоминания, — нет,
я люблю их за
тот особенный дух, который вносит эта работа в жизнь.
— Гм… Видите ли, Сергей Александрыч,
я приехал к вам, собственно, по делу, — начал Веревкин, не спуская глаз с Привалова. — Но прежде позвольте один вопрос… У вас не заходила речь обо
мне,
то есть старик Бахарев ничего вам не говорил о моей особе?
Об этом еще успеете наслушаться; но
я говорю вам все это в
тех видах, чтобы не обманывать на свой счет.
С своей стороны могу сказать только
то, что
я с удовольствием поработал бы именно для такого запутанного дела…
— Черт возьми… из самых недр пансиона вынырнул…
то есть был извлечен оттуда… А там славная штучка у Хины запрятана… Глаза — масло с икрой… а кулаки у этого неземного создания!..
Я только хотел заняться географией, а она
меня как хватит кулаком…
— Что касается
меня,
то мне решительно все равно, что ни болтали бы, но ведь здесь является имя девушки; наконец, сама Марья Степановна может показаться в таком свете…
«Что он этим хотел сказать? — думал Привалов, шагая по своему кабинету и искоса поглядывая на храпевшего Виктора Васильича. — Константин Васильич может иметь свое мнение, как
я свое… Нет,
я уж, кажется, немного
того…»
— Знаю, вперед знаю ответ: «Нужно подумать… не осмотрелся хорошенько…» Так ведь? Этакие нынче осторожные люди пошли; не
то что мы: либо сена клок, либо вилы в бок! Да ведь ничего, живы и с голоду не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А
я вот что скажу: прожил ты в Узле три недели и еще проживешь десять лет — нового ничего не увидишь Одна канитель: день да ночь — и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь ты совсем в Узле останешься?
—
Я делаю только
то, что должен, — заметил Привалов, растроганный этой сценой. — В качестве наследника
я обязан не только выплатить лежащий на заводах государственный долг, но еще гораздо больший долг…
— Если бы
я отдал землю башкирам, тогда чем бы заплатил мастеровым, которые работали на заводах полтораста лет?.. Земля башкирская, а заводы созданы крепостным трудом. Чтобы не обидеть
тех и других,
я должен отлично поставить заводы и тогда постепенно расплачиваться с своими историческими кредиторами. В какой форме устроится все это —
я еще теперь не могу вам сказать, но только скажу одно, — именно, что ни одной копейки не возьму лично себе…
— Нет, Василий Назарыч,
я никогда не буду золотопромышленником, — твердым голосом проговорил Привалов. — Извините
меня,
я не хотел вас обидеть этим, Василий Назарыч, но если
я по обязанности должен удержать за собой заводы,
то относительно приисков у
меня такой обязанности нет.
— Решительно не будет, потому что в нем этого… как вам сказать… между нами говоря… нет именно
той смелости, которая нравится женщинам. Ведь в известных отношениях все зависит от уменья схватить удобный момент, воспользоваться минутой, а у Привалова…
Я сомневаюсь, чтобы он имел успех…
— Ах,
я пошутила, Агриппина Филипьевна. Но за всем
тем я мое дело знаю…
— Н… нет,
то есть нужно расквитаться с одним карточным долгом…
Я думал…
— Нет,
я, собственно, не нуждаюсь, но этот Ломтев пристал с ножом к горлу… На нем иногда точно бес какой поедет, а между
тем я ждал за ним гораздо дольше.
—
Мне не нравится в славянофильстве учение о национальной исключительности, — заметил Привалов. — Русский человек, как
мне кажется, по своей славянской природе, чужд такого духа, а наоборот, он всегда страдал излишней наклонностью к сближению с другими народами и к слепому подражанию чужим обычаям… Да это и понятно, если взять нашу историю, которая есть длинный путь ассимиляции десятков других народностей. Навязывать народу
то, чего у него нет, — и бесцельно и несправедливо.
— Ах, секрет самый простой: не быть скучным, — весело отвечал Половодов. — Когда мы с вами будем у Ляховского, Сергей Александрыч, — прибавил он, —
я познакомлю вас с Софьей Игнатьевной… Очень милая девушка! А так как она вдобавок еще очень умна,
то наши дамы ненавидят ее и, кажется, только в этом и согласны между собой.
— Гм…
Я удивляюсь одному, что вы так легко смотрите на Привалова и даже не постарались изучить его характер, а между
тем — это прежде всего.
А
то бы
мне наплевать на тебя совсем…
— Только сними свой фрак, а
то всех на сомнение наведешь: чучело чучелом в своем фраке. Ты уж
меня извини…
— Ну, к отцу не хочешь ехать, ко
мне бы заглянул, а уж
я тут надумалась о тебе. Кабы ты чужой был, а
то о тебе же сердце болит… Вот отец-то какой у нас: чуть что — и пошел…
—
Я так и думала: до Ляховского ли. Легкое ли место, как отец-то наш тогда принял тебя… Горяч он стал больно:
то ли это от болезни его, или годы уж такие подходят… не разберу ничего.
— Вы замечательно смело рассуждаете… — задумчиво проговорил Привалов. — И знаете,
я тысячу раз думал
то же, только относительно своего наследства… Вас мучит одна золотопромышленность, а на моей совести, кроме денег, добытых золотопромышленностью, большою тяжестью лежат еще заводы, которые основаны на отнятых у башкир землях и созданы трудом приписных к заводам крестьян.
— Как вам сказать: и верю и не верю… Пустяки в нашей жизни играют слишком большую роль, и против них иногда мы решительно бессильны. Они опутывают нас по рукам и по ногам, приносят массу самых тяжелых огорчений и служат неиссякаемым источником других пустяков и мелочей. Вы сравните: самый страшный враг —
тот, который подавляет нас не единичной силой, а количеством. В тайге охотник бьет медведей десятками, — и часто делается жертвой комаров.
Я не отстаиваю моей мысли,
я только высказываю мое личное мнение.
— А
я так не скажу этого, — заговорил доктор мягким грудным голосом, пытливо рассматривая Привалова. — И не мудрено: вы из мальчика превратились в взрослого, а
я только поседел. Кажется, давно ли все это было, когда вы с Константином Васильичем были детьми, а Надежда Васильевна крошечной девочкой, — между
тем пробежало целых пятнадцать лет, и нам, старикам, остается только уступить свое место молодому поколению.
— Нет,
я только констатирую факт; это одна из
тех старых историй, которые останутся вечно новыми.
— Вы, вероятно, испугались перспективы провести со
мной скучных полчаса? Теперь вы искупите свою вину и неделикатность
тем, что проскучаете со
мной целый час… Да, да, Александр просил сейчас же известить его, как вы приедете, — он теперь в своем банке, — а
я нарочно пошлю за ним через час. Что, испугались?
— Она и теперь в конюшне стоит, — флегматически отвечал Илья, трогая одной рукой
то место, где у других людей бывает шея, а у него из-под ворота ситцевой рубашки выползала широкая жирная складка кожи, как у бегемота. —
Мне на што ее, вашу метлу.
Сергей Александрович, обратите внимание: сегодня
я спущу Илье, а завтра будут делать
то же другие кучера, — все и потащат, кто и что успеет схватить.
— Ах, как это чувствительно и… смешно. Веревкин справедливо говорит про вас, что вы влюбляетесь по сезонам: весной — шатенки, зимой — брюнетки, осенью — рыжие, а так как
я имею несчастье принадлежать к белокурым,
то вы дарите
меня своим сочувствием летом.
—
Я не буду говорить о себе, а скажу только о вас. Игнатий Львович зарывается с каждым днем все больше и больше.
Я не скажу, чтобы его курсы пошатнулись от
того дела, которое начинает Привалов; но представьте себе: в одно прекрасное утро Игнатий Львович серьезно заболел, и вы… Он сам не может знать хорошенько собственные дела, и в случае серьезного замешательства все состояние может уплыть, как вода через прорванную плотину. Обыкновенная участь таких людей…
Но войдите в мое положение и скажите, не сделали бы вы
то же самое, что
я сделал?
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и
тьмы приход!
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за
мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!