Неточные совпадения
— Знаю,
что тяжело
тебе к ним идти, — пожалела Марья Степановна, — да
что уж будешь делать. Вот и отец то же
говорит.
— Надя, мать — старинного покроя женщина, и над ней смеяться грешно. Я
тебя ни в
чем не стесняю и выдавать силой замуж не буду, только мать все-таки дело
говорит: прежде отцы да матери устраивали детей, а нынче нужно самим о своей голове заботиться. Я только могу
тебе советовать как твой друг. Где у нас женихи-то в Узле? Два инженера повертятся да какой-нибудь иркутский купец, а Привалов совсем другое дело…
— Ну вот и хорошо,
что пришел с нами помолиться, —
говорила Марья Степановна, когда выходила из моленной. — Тут половина образов-то твоих стоит, только я
тебе их не отдам пока…
— Я
тебе серьезно
говорю, Сергей Александрыч.
Чего киснуть в Узле-то? По рукам,
что ли? Костя на заводах будет управляться, а мы с
тобой на прииски; вот только моя нога немного поправится…
— Нет, зачем пустое
говорить… Мне все едино,
что твой вексель,
что прошлогодний снег! Уж
ты, как ни на есть, лучше без меня обойдись…
— Вот бы нам с
тобой, Иван Яковлич, такую уйму денег… а? —
говорил Лепешкин. — Ведь такую обедню отслужили бы,
что чертям тошно…
— А я
тебе вот
что скажу, —
говорил Виктор Васильич, помещаясь в пролетке бочком, — если хочешь угодить маменьке, заходи попросту, без затей, вечерком… Понимаешь — по семейному делу. Мамынька-то любит в преферанс сыграть, ну,
ты и предложи свои услуги. Старуха без ума
тебя любит и даже похудела за эти дни.
— Слышала стороной,
что скудаешься здоровьем-то. Твоя-то Хина как-то забегала к нам и отлепортовала… Тоже вот Данилушка пошел было к
тебе в гости, да не солоно хлебавши воротился. Больно строгого камардина,
говорит, держишь… Приступу нет.
— Я не понимаю одного, —
говорил Бахарев после долгой паузы, — для
чего ты продолжаешь эти хлопоты по опеке?
— Это, голубчик, исключительная натура, совершенно исключительная, —
говорил Бахарев про Лоскутова, — не от мира сего человек… Вот я его сколько лет знаю и все-таки хорошенько не могу понять,
что это за человек. Только чувствуешь,
что крупная величина перед
тобой. Всякая сила дает себя чувствовать.
— Да к
чему ты это говоришь-то? — как-то застонал Василий Назарыч, и, взглянув на мертвенную бледность, разлившуюся по лицу дочери, он понял или, вернее, почувствовал всем своим существом страшную истину.
— Я не понимаю, Зося,
что у
тебя за пристрастие к этому… невозможному человеку, чтобы не сказать больше, —
говорил иногда Привалов, пользуясь подвернувшейся минутой раздумья. — Это какая-то болезнь…
— Не буду, ничего не буду
говорить, делай как хочешь, я знаю только то,
что люблю
тебя.
— Мне гораздо лучше было совсем не приезжать сюда, —
говорил Привалов. — Зачем
ты писала то,
чего совсем не чувствовала?.. По-моему, нам лучше быть друзьями далеко,
чем жить врагами под одной кровлей.
— Ох, напрасно, напрасно… — хрипел Данилушка, повертывая головой. — Старики ндравные,
чего говорить, характерные, а только они
тебя любят пуще родного детища… Верно
тебе говорю!.. Может, слез об
тебе было сколько пролито. А Василий-то Назарыч так и по ночам о
тебе все вздыхает… Да. Напрасно, Сереженька,
ты их обегаешь! Ей-богу… Ведь я
тебя во каким махоньким на руках носил, еще при покойнике дедушке. Тоже и
ты их любишь всех, Бахаревых-то, а вот тоже у
тебя какой-то сумнительный характер.
— Ведь Надежда-то Васильевна была у меня, — рассказывала Павла Ивановна, вытирая слезы. — Как же, не забыла старухи… Как тогда услыхала о моей-то Кате, так сейчас ко мне пришла. Из себя-то постарше выглядит, а такая красивая девушка… ну, по-вашему, дама. Я еще полюбовалась ею и даже сказала, а она как покраснеет вся. Об отце-то тоскует,
говорит… Спрашивает, как и
что у них в дому… Ну, я все и рассказала. Про
тебя тоже спрашивала, как живешь, да я ничего не сказала: сама не знаю.
— Верно, все верно
говоришь, только кровь-то в нас великое дело, Николай Иваныч. Уж ее, брат, не обманешь, она всегда скажется… Ну, опять и то сказать,
что бывают детки ни в мать, ни в отца. Только я
тебе одно скажу, Николай Иваныч: не отдам за
тебя Верочки, пока
ты не бросишь своей собачьей должности…
— Я не приехал бы к
тебе, если бы был уверен,
что ты сама навестишь нас с матерью… —
говорил он. — Но потом рассудил,
что тебе, пожалуй, и незачем к нам ездить: у нас свое, у
тебя свое… Поэтому я
тебя не буду звать домой, Надя; живи с богом здесь, если
тебе здесь хорошо…
— Деточка,
что же из этого? Ну, я скоро помру, будешь носить по мне траур, разве это доказательство? Все помрем, а пока живы — о живом и будем думать…
Ты знаешь, о ком я
говорю?
— Я не
говорю: сейчас, завтра… — продолжал он тем же шепотом. — Но я всегда скажу
тебе только то,
что Привалов любил
тебя раньше и любит теперь… Может быть, из-за
тебя он и наделал много лишних глупостей! В другой раз нельзя полюбить, но
ты можешь привыкнуть и уважать второго мужа… Деточка, ничего не отвечай мне сейчас, а только скажи,
что подумаешь, о
чем я
тебе говорил сейчас. Если хочешь, я буду
тебя просить на коленях…
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? //
Что мне сулит судьба моя?»
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое,
что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак
тебя не выдаст».
— Управитель так и оторопел,
говорит: «
Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот
ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— „
Что ж
ты врешь?“ —
говорит капитан-исправник с прибавкою кое-какого крепкого словца.