Неточные совпадения
—
И нисколько
не прожил… Nicolas Веревкин вместе с ним учился в университете
и прямо
говорит: «Привалов — самый скромный молодой человек…» Потом после отца Привалову достанется три миллиона… Да?
Наклонив к себе голову Привалова, старик несколько раз крепко поцеловал его
и,
не выпуская его головы из своих рук,
говорил...
— Папа, пожалей меня, —
говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать
и приторговывать… нет, папа, это поднимает такое нехорошее чувство в душе! Делается как-то обидно
и вместе с тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова: если бы я
не должна была являться перед ним в качестве товара, которому только из вежливости
не смотрят в зубы, я отнеслась бы к нему гораздо лучше, чем теперь.
— Вот, Вася,
и на нашей улице праздник, —
говорил Гуляев своему поверенному. — Вот кому оставлю все, а ты это помни: ежели
и меня
не будет, — все Сергею… Вот мой сказ.
Александр Привалов, потерявший голову в этой бесконечной оргии, совсем изменился
и, как
говорили о нем, — задурил. Вконец притупившиеся нервы
и расслабленные развратом чувства
не могли уже возбуждаться вином
и удовольствиями: нужны были человеческие страдания, стоны, вопли, человеческая кровь.
Нашлись, конечно, сейчас же такие люди, которые или что-нибудь видели своими глазами, или что-нибудь слышали собственными ушами; другим стоило только порыться в своей памяти
и припомнить, что было сказано кем-то
и когда-то; большинство ссылалось без зазрения совести на самых достоверных людей, отличных знакомых
и близких родных, которые никогда
не согласятся лгать
и придумывать от себя, а имеют прекрасное обыкновение
говорить только одну правду.
— Надя, мать — старинного покроя женщина,
и над ней смеяться грешно. Я тебя ни в чем
не стесняю
и выдавать силой замуж
не буду, только мать все-таки дело
говорит: прежде отцы да матери устраивали детей, а нынче нужно самим о своей голове заботиться. Я только могу тебе советовать как твой друг. Где у нас женихи-то в Узле? Два инженера повертятся да какой-нибудь иркутский купец, а Привалов совсем другое дело…
— Ну вот
и хорошо, что пришел с нами помолиться, —
говорила Марья Степановна, когда выходила из моленной. — Тут половина образов-то твоих стоит, только я тебе их
не отдам пока…
— Ну, это ты уж напрасно
говоришь, — строго проговорила Марья Степановна. —
Не подумал… Это твои родовые иконы; деды
и прадеды им молились. Очень уж вы нынче умны стали, гордость одолела.
— Вы очень кстати приехали к нам в Узел, —
говорил Веревкин, тяжело опускаясь в одно из кресел, которое только
не застонало под этим восьмипудовым бременем. Он несколько раз обвел глазами комнату, что-то отыскивая,
и потом прибавил: — У меня сегодня ужасная жажда…
— Виктор отличный парень, только уж как попало ему в голову —
и понес всякую чепуху, —
говорил Веревкин, делая вид, что
не замечает смущения Привалова.
Марья Степановна точно
не желала замечать настроения своего гостя
и говорила о самых невинных пустяках,
не обращая внимания на то, что Привалов отвечал ей совсем невпопад.
Это был настолько щекотливый
и тонкий вопрос, что его обыкновенно обходили молчанием или
говорили просто, что Агриппина Филипьевна «живет долгами», то есть что она была так много должна, что кредиторы, под опасением
не получить ничего, поддерживали ее существование.
— Конечно, он вам зять, —
говорила Хиония Алексеевна, откидывая голову назад, — но я всегда скажу про него: Александр Павлыч — гордец… Да, да. Лучше
не защищайте его, Агриппина Филипьевна. Я знаю, что он
и к вам относится немного критически… Да-с. Что он директор банка
и приваловский опекун, так
и, господи боже, рукой
не достанешь! Ведь
не всем же быть директорами
и опекунами, Агриппина Филипьевна?
— Я
не понимаю, какая цель могла быть в таком случае у Ляховского? Nicolas
говорил, что в интересе опекунов иметь Тита Привалова налицо, иначе последует раздел наследства,
и конец опеке.
Агриппина Филипьевна посмотрела на своего любимца
и потом перевела свой взгляд на Привалова с тем выражением, которое
говорило: «Вы уж извините, Сергей Александрыч, что Nicolas иногда позволяет себе такие выражения…» В нескольких словах она дала заметить Привалову, что уже кое-что слышала о нем
и что очень рада видеть его у себя; потом сказала два слова о Петербурге, с улыбкой сожаления отозвалась об Узле, который, по ее словам, был уже на пути к известности,
не в пример другим уездным городам.
Половодов только посмотрел своим остановившимся взглядом на Привалова
и беззвучно пожевал губами. «О, да он
не так глуп, как
говорил Ляховский», — подумал он, собираясь с мыслями
и нетерпеливо барабаня длинными белыми пальцами по своей кружке.
— Я ничего
не говорю про тебя, Nicolas, Sophie
не обращает на тебя никакого внимания, вот ты
и злишься…
«Уж
не болен ли,
говорит, Сереженька с дороги-то, или, может, на нас сердится…» А я ей прямо так
и сказал: «Вздор, за задние ноги приволоку тебе твоего Сереженьку…» Нет, кроме шуток, едем поскорее, мне, право, некогда.
— Я ни в чем
не обвиняю Василия Назарыча, —
говорил Привалов, —
и даже
не думал обидеться на него за наш последний разговор. Но мне, Марья Степановна, было слишком тяжело все это время…
— Да я его
не хаю, голубчик, может, он
и хороший человек для тебя, я так
говорю. Вот все с Виктором Васильичем нашим хороводится… Ох-хо-хо!.. Был, поди, у Веревкиных-то?
Больно уж,
говорят, дерзко он суд ведет, ну,
и тоже такая гуляка, что
не приведи истинный Христос.
Чтобы окончательно развеселить собравшееся за чаем общество, Виктор Васильич принялся рассказывать какой-то необыкновенный анекдот про Ивана Яковлича
и кончил тем, что Марья Степановна
не позволила ему досказать все до конца, потому что весь анекдот сводился на очень пикантные подробности, о которых было неудобно
говорить в присутствии девиц.
— Ну,
не буду,
не буду… — согласился Виктор Васильич. — Я как-нибудь после Сергею Александрычу доскажу одному. Где эти кислые барышни заведутся,
и поговорить ни о чем нельзя. Вон Зося, так ей все равно: рассказывай, что душе угодно.
— Да
не ври ты, ради истинного Христа, — упрашивала Марья Степановна. — Так она тебя
и стала слушать!
Не из таких девка-то, с ней
говори, да откусывай…
— У Ляховских, мама, в преферанс
не играют, а
говорят, когда хочется
и что хочется.
— Выходит, да
не больно… В наше время жених-то приехал в дом, поглядел невесту издальки, а потом тебе
и свадьба. А нынче: тянут-тянут, ходят-ходят, говорят-говорят по-умному-то, а глядишь — дело
и рассохлось, да
и время напрасно пропало.
— Теперь я понимаю, —
говорила Надежда Васильевна. — Мне кажется, что папа просто
не понял вас тогда
и согласится с вами, когда хладнокровно обсудит все дело.
Виктор Васильич
и говорит: «Супротив меня никому смелости
не оказать…» Обнаковенно, человек
не от ума сболтнул, а Иван Яковлич подхватил: окажи им смелость сейчас,
и шабаш.
— Нет, будемте
говорить серьезно. Знаете, мужчина никогда
не поймет сразу другого человека, а женщина… Это, заметьте, очень важно,
и я серьезно рассчитываю на вашу проницательность.
— Я
не буду
говорить о себе, а скажу только о вас. Игнатий Львович зарывается с каждым днем все больше
и больше. Я
не скажу, чтобы его курсы пошатнулись от того дела, которое начинает Привалов; но представьте себе: в одно прекрасное утро Игнатий Львович серьезно заболел,
и вы… Он сам
не может знать хорошенько собственные дела,
и в случае серьезного замешательства все состояние может уплыть, как вода через прорванную плотину. Обыкновенная участь таких людей…
— Благодаря нашему воспитанию, доктор, у Зоси железные проволоки вместо нервов, —
не без самодовольства
говорил Ляховский. — Она скорее походит на жокея, чем на светскую барышню… Для нее же лучше. Женщина такой же человек, как
и мужчина, а тепличное воспитание делало из женщин нервных кукол.
Не правда ли, доктор?
Положение Пальки было настолько прочно, что никому
и в голову
не приходило, что этот откормленный
и упитанный хлоп мог же что-нибудь делать, кроме того, что отворять
и затворять двери
и сортировать проходивших на две рубрики: заслуживающих внимания
и таких, про которых он
говорил только «пхе!..».
После
говорят Ляховскому: «Как же это вы, Игнатий Львович, пятачка пожалели, а целого дома
не жалеете?» А он: «Что же я мог сделать, если бы десятью минутами раньше приехал, — все равно весь дом сгорел бы
и пятачок напрасно бы истратил».
Никто ни слова
не говорил о Ляховских, как ожидал Привалов,
и ему оставалось только удивляться, что за странная фантазия была у Веревкина тащить его сюда смотреть, как лакей внушительной наружности подает кушанья, а хозяин работает своими челюстями.
— Я
не понимаю, как это хочется мужчинам
говорить вечно одно
и то же… Неужели нельзя обойтись без комплиментов?
— О, это пустяки. Все мужчины обыкновенно так
говорят, а потом преспокойнейшим образом
и женятся. Вы
не думайте, что я хотела что-нибудь выпытать о вас, — нет, я от души радуюсь вашему счастью,
и только. Обыкновенно завидуют тому, чего самим недостает, — так
и я… Муж от меня бежит
и развлекается на стороне, а мне остается только радоваться чужому счастью.
Здесь Лука узнал, что у «Сереженьки» что-то вышло с старшей барышней, но она ничего
не сказывает «самой»; а «Сереженька» нигде
не бывает, все сидит дома
и, должно быть, болен, как
говорит «сама».
— Слышала стороной, что скудаешься здоровьем-то. Твоя-то Хина как-то забегала к нам
и отлепортовала… Тоже вот Данилушка пошел было к тебе в гости, да
не солоно хлебавши воротился. Больно строгого камардина,
говорит, держишь… Приступу нет.
Со стороны этот люд мог показаться тем сбродом, какой питается от крох, падающих со стола господ, но староверческие предания придавали этим людям совсем особенный тон: они являлись чем-то вроде хозяев в бахаревском доме,
и сама Марья Степановна перед каждым кануном отвешивала им земной поклон
и покорным тоном
говорила: «Отцы
и братия, простите меня, многогрешную!» Надежде Васильевне
не нравилось это заказное смирение, которым прикрывались те же недостатки
и пороки, как
и у никониан, хотя по наружному виду от этих выдохшихся обрядов веяло патриархальной простотой нравов.
— А я так думаю, Хиония Алексеевна, что этот ваш Привалов выеденного яйца
не стоит… Поживет здесь, получит наследство
и преспокойнейшим образом уедет, как приехал сюда. Очень уж много
говорят о нем — надоело слушать…
— А я к вам, милая Хиония Алексеевна, — весело
говорила Половодова, раздеваясь в передней при помощи Виктора Николаича. — Я слышала от maman, что вы
не совсем здоровы,
и приехала навестить вас…
Не беспокойтесь, пожалуйста, Виктор Николаич!.. Благодарю вас…
Но Привалов
не хотел понимать эти тонкие внушения
и несколько раз к слову
говорил, что предпочитает лучше совсем лишиться всякого наследства, чем когда-нибудь стать на одну доску с своими опекунами.
Отделаться от Бахарева, когда он хотел
говорить, было
не так-то легко,
и Привалов решился выслушать все до конца, чтобы этим гарантировать себя на будущее время.
— Против промышленности вообще
и против железной промышленности в частности я ничего
не имею, —
говорил он, размахивая руками.
— Это, голубчик, исключительная натура, совершенно исключительная, —
говорил Бахарев про Лоскутова, —
не от мира сего человек… Вот я его сколько лет знаю
и все-таки хорошенько
не могу понять, что это за человек. Только чувствуешь, что крупная величина перед тобой. Всякая сила дает себя чувствовать.
— Да, с этой стороны Лоскутов понятнее. Но у него есть одно совершенно исключительное качество… Я назвал бы это качество притягательной силой, если бы речь шла
не о живом человеке.
Говорю серьезно… Замечаешь, что чувствуешь себя как-то лучше
и умнее в его присутствии; может быть, в этом
и весь секрет его нравственного влияния.
— Да ведь я вам
говорил, что ничего
не знаю, что все бумаги у Половодова. С него
и спрашивайте.
— Софья Игнатьевна, если вы
говорите все это серьезно… — начал Лоскутов, пробуя встать с дивана, но Зося удержала его за руку. — Мне кажется, что мы
не понимаем друг друга
и…
— Послушайте, доктор, ведь я
не умру?.. — шептала Зося,
не открывая глаз. — Впрочем, все доктора
говорят это своим пациентам… Доктор, я была дурная девушка до сих пор… Я ничего
не делала для других…
Не дайте мне умереть,
и я переменюсь к лучшему. Ах, как мне хочется жить… доктор, доктор!.. Я раньше так легко смотрела на жизнь
и людей… Но жизнь так коротка, — как жизнь поденки.
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, //
И в сад идет она грустить, //
И вдруг недвижны очи клонит, //
И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, //
И в слухе шум,
и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, //
И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит //
И тихо с няней
говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —