Неточные совпадения
— Матрена, голубчик, беги сейчас же к Агриппине Филипьевне… — торопливо говорила Заплатина своей горничной. —
Да постой… Скажи ей
только одно слово: «приехал». Понимаешь?..
Да ради бога, скорее…
— Ах, Марья Степановна!.. Уж я не стала бы напрасно вас тревожить. Нарочно пять раз посылала Матрешку, а она через буфетчика от приваловского человека всю подноготную разузнала.
Только устрой, господи, на пользу!.. Уж если это не жених, так весь свет пройти надо: и молодой, и красивый, и богатый. Мил-лио-нер…
Да ведь вам лучше это знать!
—
Да,
да… То есть… Ах, чего я мелю!.. Пожалуйте, батюшка, позвольте,
только я доложу им. В гостиной чуточку обождите… Вот где радость-то!..
— Вот он, — проговорил Лука, показывая глазами на молодого красивого лакея с английским пробором. — Ишь, челку-то расчесал!
Только уж я сам доложу о вас, Сергей Александрыч…
Да какой вы из себя-то молодец… а! Я живой ногой… Ах ты, владычица небесная!..
Так умеют смеяться
только дети
да слишком серьезные и энергичные старики.
—
Да,
да… Я понимаю, что вы заняты, у вас дела. Но ведь молодым людям отдых необходим. Не правда ли? — спрашивала Хиония Алексеевна, обращаясь к Марье Степановне. —
Только я не советую вам записываться в Благородное собрание: скучища смертная и сплетни, а у нас, в Общественном клубе, вы встретите целый букет красавиц. В нем недостает
только Nadine… Ваши таланты, Nadine…
— Не видать бы Привалову моей Варвары, как своих ушей,
только уж, видно, такое его счастье… Не для него это дерево растилось, Вася,
да, видно, от своей судьбы не уйдешь. Природа-то хороша приваловская…
Да и заводов жаль, Вася: погинули бы ни за грош. Ну,
да уж теперь нечего тужить: снявши голову, по волосам не плачут.
— Конечно,
только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь не будет же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна, как я предана вам, и если хлопочу, то не для своей пользы, а для Nadine. Это такая девушка, такая… Вы не знаете ей цены, Марья Степановна!
Да… Притом, знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь чем враг не шутит.
«А там женишок-то кому еще достанется, — думала про себя Хиония Алексеевна, припоминая свои обещания Марье Степановне. — Уж очень Nadine ваша нос кверху задирает. Не велика в перьях птица: хороша дочка Аннушка,
да хвалит
только мать
да бабушка! Конечно, Ляховский гордец и кощей, а если взять Зосю, — вот эта, по-моему, так действительно невеста: всем взяла… Да-с!.. Не чета гордячке Nadine…»
— А хоть бы и так, — худого нет; не все в девках сидеть
да книжки свои читать. Вот мудрите с отцом-то, — счастья бог и не посылает. Гляди-ко, двадцать второй год девке пошел, а она
только смеется… В твои-то годы у меня трое детей было, Костеньке шестой год шел.
Да отец-то чего смотрит?
— Надя, мать — старинного покроя женщина, и над ней смеяться грешно. Я тебя ни в чем не стесняю и выдавать силой замуж не буду,
только мать все-таки дело говорит: прежде отцы
да матери устраивали детей, а нынче нужно самим о своей голове заботиться. Я
только могу тебе советовать как твой друг. Где у нас женихи-то в Узле? Два инженера повертятся
да какой-нибудь иркутский купец, а Привалов совсем другое дело…
— Тут все мое богатство… Все мои права, — с уверенной улыбкой повторил несколько раз старик, дрожавшими руками развязывая розовую ленточку. — У меня все отняли… ограбили… Но права остались, и я получу все обратно…
Да. Это верно… Вы
только посмотрите на бумаги… ясно, как день. Конечно, я очень давно жду, но что же делать.
— Что же, ты, значит, хочешь возвратить землю башкирам?
Да ведь они ее все равно продали бы другому, если бы пращур-то не взял… Ты об этом подумал? А теперь
только отдай им землю, так завтра же ее не будет… Нет, Сергей Александрыч, ты этого никогда не сделаешь…
— А я все-таки знаю и желаю, чтобы Nicolas хорошенько подобрал к рукам и Привалова и опекунов…
Да. Пусть Бахаревы останутся с носом и любуются на свою Nadine, а мы женим Привалова на Алле… Вот увидите. Это
только нужно повести дело умненько: tete-a-tete, [свидание наедине (фр.).] маленький пикник, что-нибудь вроде нервного припадка… Ведь эти мужчины все дураки: увидали женщину, — и сейчас глаза за корсет. Вот мы…
— Ведь Лепешкин очень умен, — вставила свое слово Хиония Алексеевна. — Он
только прикидывается таким простачком… Простой мужик — и нажил сто тысяч.
Да, очень, очень умен!
— Зарываться не буду и непременно выиграю. Ты
только одно пойми: ирбитские купцы… Ведь такого случая не скоро дождешься!..
Да мы с Ломтевым так их острижем…
Иван Яковлич ничего не отвечал, а
только посмотрел на дверь, в которую вышел Привалов «Эх, хоть бы частичку такого капитала получить в наследство, — скромно подумал этот благочестивый человек, но сейчас же опомнился и мысленно прибавил: — Нет, уж лучше так, все равно отобрали бы хористки,
да арфистки,
да Марья Митревна,
да та рыженькая… Ах, черт ее возьми, эту рыженькую… Препикантная штучка!..»
Половодов
только посмотрел своим остановившимся взглядом на Привалова и беззвучно пожевал губами. «О,
да он не так глуп, как говорил Ляховский», — подумал он, собираясь с мыслями и нетерпеливо барабаня длинными белыми пальцами по своей кружке.
— Отчего же, я с удовольствием взялся бы похлопотать… У меня даже есть план, очень оригинальный план.
Только с одним условием: половина ваша, а другая — моя.
Да… Но прежде чем я вам его раскрою, скажите мне одно: доверяете вы мне или нет? Так и скажите, что думаете в настоящую минуту…
—
Да, но все-таки один в поле не воин… Вы
только дайте мне честное слово, что если мой план вам понравится — барыши пополам.
Да, впрочем, вы и сами увидите, что без меня трудно будет обойтись, потому что в план входит несколько очень тонких махинаций.
— Ну, вот и отлично! — обрадовался молодой человек, оглядывая Привалова со всех сторон. — Значит, едем?
Только для чего ты во фрак-то вытянулся, братец… Испугаешь еще добрых людей, пожалуй. Ну,
да все равно, едем.
— Мама,
да Зося никогда и не говорит с Витей, — вмешалась в разговор Верочка. — Ведь он ей
только подает калоши
да иногда сбегает куда-нибудь по ее поручению…
Раньше эти вечера были скучны до тошноты, потому что на половине Марьи Степановны собиралось
только исключительно женское общество,
да и какое общество: приплетется старуха Размахнина, придет Павла Ивановна со своими бесконечными кружевами, иногда навернется еще какая-нибудь старушка — вот и все.
—
Да везде эти диссонансы, Сергей Александрыч, и вы, кажется, уже испытали на себе их действие. Но у отца это прорывается минутами, а потом он сам раскаивается в своей горячности и
только из гордости не хочет открыто сознаться в сделанной несправедливости. Взять хоть эту историю с Костей. Вы знаете, из-за чего они разошлись?
— Что же, я
только в своей стихии — не больше того. «Пьян
да умен — два угодья в нем…» Видишь, начинаю завираться. Ну, спой, голубчик.
— Ну, так вы, батенька, ничего не видели; это unicus [редкий экземпляр (лат.).] в своем роде…
Да,
да. Наш доктор отыскал его… Замечательная голова: философ, ученый, поэт — все, что хотите, черт его знает, чего он
только не учил и чего не знает! В высшей степени талантливая натура. И очень благодарен доктору за этот подарок.
— Для нас этот Лоскутов просто находка, — продолжал развивать свою мысль Ляховский. — Наши барышни, если разобрать хорошенько, в сущности, и людей никаких не видали, а тут смотри, учись и стыдись за свою глупость. Хе-хе… Посмотрели бы вы, как они притихнут, когда Лоскутов бывает здесь: тише воды, ниже травы. И понятно: какие-нибудь провинциальные курочки, этакие цыплятки — и вдруг настоящий орел…
Да вы
только посмотрите на него: настоящая Азия, фаталист и немного мистик.
— Лоскутов был в чем-то замешан… Понимаете — замешан в одной старой, но довольно громкой истории!..
Да… Был в административной ссылке, потом объехал всю Россию и теперь гостит у нас. Он открыл свой прииск на Урале и работает довольно счастливо… О, если бы такой человек
только захотел разбогатеть, ему это решительно ничего не стоит.
—
Да бог его знает… Он, кажется, служил в военной службе раньше… Я иногда, право, боюсь за моих девочек: молодо-зелено, как раз и головка закружится,
только доктор все успокаивает… Доктор прав: самая страшная опасность та, которая подкрадывается к вам темной ночью, тишком, а тут все и все налицо. Девочкам во всяком случае хороший урок… Как вы думаете?
Только большой белый лоб, прикрытый спутанными мягкими темными волосами,
да усталый, точно надломленный взгляд больших глаз с приподнятыми внешними углами придавали этому лицу характерный отпечаток.
—
Да кто у нас знакомые: у папы бывают золотопромышленники
только по делам, а мама знается
только со старухами
да старцами. Два-три дома есть, куда мы ездим с мамой иногда; но там еще скучнее, чем у нас. Я замечала, что вообще богатые люди живут скучнее бедных. Право, скучнее…
— И хорошо сделали, потому что, вероятно, узнали бы не больше того, что уже слышали от мамы. Городские слухи о нашем разорении — правда… В подробностях я не могу объяснить вам настоящее положение дел,
да и сам папа теперь едва ли знает все. Ясно
только одно, что мы разорены.
Каменные ворота были такой же крепостной архитектуры, как и самый дом: кирпичные толстые вереи с пробитыми в них крошечными калитками, толстая железная решетка наверху с острыми гвоздями, полотнища ворот чуть не из котельного железа, — словом, это была самая почтенная древность, какую можно еще встретить
только в старинных монастырях
да заштатных крепостях. Недоставало рва с водой и подъемного моста, как в рыцарских замках.
— О! пани Марина, кто же не знает, что вы первая красавица… во всей Польше первая!..
Да… И лучше всех танцевали мазурочки, и одевались лучше всех, и все любили пани Марину без ума. Пани Марина сердится на меня, а я маленький человек и делал
только то, чего хотел пан Игнатий.
— Положительно, самая красивая девушка здесь… Это, кажется, еще первый ее выезд в свет.
Да,
да… Во всем видна эта непосредственность, какая-то милая застенчивость — одним словом, как
только что распускающийся бутон.
— Вы считаете меня совсем пустой девушкой… — заговорила Зося упавшим, глухим голосом. — Я вижу, не отпирайтесь. Вы думаете, что я способна
только дурачиться, наряжаться и выезжать лошадей.
Да? Ведь так?
— А сознайтесь, ведь вы никогда даже не подозревали, что я могу задумываться над чем-нибудь серьезно…
Да? Вы видели
только, как я дурачилась, а не замечали тех причин, которые заставляли меня дурачиться… Так узнайте же, что мне все это надоело, все!.. Вся эта мишура, ложь, пустота давят меня…
— Вот не ожидал!.. — кричал Ляховский навстречу входившему гостю. —
Да для меня это праздник… А я, Василий Назарыч, увы!.. — Ляховский
только указал глазами на кресло с колесами, в котором сидел. — Совсем развинтился… Уж извините меня, ради бога! Тогда эта болезнь Зоси так меня разбила, что я совсем приготовился отправляться на тот свет,
да вот доктор еще придержал немного здесь…
Надежда Васильевна после рождества почти все время проводила в своей комнате, откуда показывалась
только к обеду,
да еще когда ходила в кабинет отца.
—
Да,
да… — с живостью подтвердила девушка слова доктора. — И не одной мельницей, а вообще всем вашим предприятием, о котором, к сожалению, я узнала
только из третьих рук.
— Знаете ли, Сергей Александрыч, что вы у меня разом берете все? Нет, гораздо больше, последнее, — как-то печально бормотал Ляховский, сидя в кресле. — Если бы мне сказали об этом месяц назад, я ни за что не поверил бы. Извините за откровенность, но такая комбинация как-то совсем не входила в мои расчеты. Нужно быть отцом, и таким отцом, каким был для Зоси я, чтобы понять мой, может быть, несколько странный тон с вами…
Да,
да. Скажите
только одно: действительно ли вы любите мою Зосю?
— Но кто бы мог подозревать такой оборот дела? — говорил Половодов с Хиной как о деле хорошо ей известном. — А теперь… Послушайте, Хиония Алексеевна, скажите мне ради бога
только одно… Вы опытная женщина…
да… Любит Зося Привалова или нет?
В каких-нибудь два часа Привалов уже знал все незамысловатые деревенские новости: хлеба, слава богу, уродились, овсы — ровны, проса и гречихи — середка на половине. В Красном Лугу молоньей убило бабу, в Веретьях скот начинал валиться от чумы,
да отслужили сорок обеден, и бог помиловал. В «орде» больно хороша нынче уродилась пшеница, особенно кубанка. Сено удалось не везде, в петровки солнышком прихватило по увалам;
только и поскоблили где по мочевинкам, в понизях
да на поемных лугах, и т. д. и т. д.
—
Да, тут вышла серьезная история… Отец, пожалуй бы, и ничего, но мать — и слышать ничего не хочет о примирении. Я пробовал было замолвить словечко; куда, старуха на меня так поднялась, что даже ногами затопала. Ну, я и оставил. Пусть сами мирятся… Из-за чего
только люди кровь себе портят, не понимаю и не понимаю. Мать не скоро своротишь: уж если что поставит себе — кончено, не сдвинешь. Она ведь тогда прокляла Надю… Это какой-то фанатизм!.. Вообще старики изменились: отец в лучшую сторону, мать — в худшую.
— Но я скоро не умру, доктор, — с улыбкой говорил Ляховский, складывая завещание обратно в стол. — Нет, не умру… Знаете, иногда человека поддерживает
только одна какая-нибудь всемогущая идея, а у меня есть такая идея…
Да!
— А Пуцилло-Маляхинский?.. Поверьте, что я не умру, пока не сломлю его. Я систематически доконаю его, я буду следить по его пятам, как тень… Когда эта компания распадется, тогда, пожалуй, я не отвечаю за себя: мне будет нечего больше делать, как
только протянуть ноги. Я это замечал: больной человек, измученный, кажется, места в нем живого нет, а все скрипит
да еще работает за десятерых, воз везет. А как отняли у него дело — и свалился, как сгнивший столб.
— Фильтруют нас здесь, батенька, крепко фильтруют, — говорил Nicolas Веревкин, потряхивая своей громадной головой. — Изображаем из себя веспасиановых губок или пиявок:
только насосался, глядишь, уж и выжали,
да в банку с холодной водой.
Оно кажется с первого разу, что все ярмарки похожи одна на другую, как две капли воды: Ирбит — та же матушка Нижегородская,
только посыпанная сверху снежком, а выходит то,
да не то.
—
Да чего нам делать-то? Известная наша музыка, Миколя; Данила даже двух арфисток вверх ногами поставил: одну за одну ногу схватил, другую за другую
да обеих, как куриц, со всем потрохом и поднял… Ох-хо-хо!.. А публика даже уж точно решилась: давай Данилу на руках качать. Ну, еще акварию раздавили!.. Вот
только тятеньки твоего нет, некогда ему, а то мы и с молебном бы ярмарке отслужили. А тятеньке везет, на третий десяток перевалило.
— Ох, напрасно, напрасно… — хрипел Данилушка, повертывая головой. — Старики ндравные, чего говорить, характерные, а
только они тебя любят пуще родного детища… Верно тебе говорю!.. Может, слез об тебе было сколько пролито. А Василий-то Назарыч так и по ночам о тебе все вздыхает…
Да. Напрасно, Сереженька, ты их обегаешь! Ей-богу… Ведь я тебя во каким махоньким на руках носил, еще при покойнике дедушке. Тоже и ты их любишь всех, Бахаревых-то, а вот тоже у тебя какой-то сумнительный характер.