Неточные совпадения
Привалова поразило
больше всего то,
что в этом кабинете решительно ничего не изменилось за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера вышел из него. Все было так же скромно и просто, и стояла все та же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все: и кабинет, и старик, и даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
Ей казалось,
что все смотрят именно на нее; эта мысль сильно смущала ее и заставляла краснеть еще
больше…
Хиония Алексеевна повела дело с дьявольской ловкостью, потому
что ей нужно было подготовить Марью Степановну, которая отличалась
большим умом и еще
большим упрямством.
Хиония Алексеевна гналась не из
большого: ей прежде всего хотелось насолить Половодовым и Ляховским, а там —
что бог даст.
У нее в мизинце
больше ума,
чем у Веревкина… в голове!..
— Я делаю только то,
что должен, — заметил Привалов, растроганный этой сценой. — В качестве наследника я обязан не только выплатить лежащий на заводах государственный долг, но еще гораздо
больший долг…
От нечего делать он рассматривал красивую ореховую мебель, мраморные вазы, красивые драпировки на дверях и окнах, пестрый ковер, лежавший у дивана, концертную рояль у стены, картины, — все было необыкновенно изящно и подобрано с
большим вкусом; каждая вещь была поставлена так,
что рекомендовала сама себя с самой лучшей стороны и еще служила в то же время необходимым фоном, объяснением и дополнением других вещей.
Привалов раскланялся, Алла ограничилась легким кивком головы и заняла место около мамаши. Агриппина Филипьевна заставила Аллу рассказать о нынешней рыбной ловле,
что последняя и выполнила с
большим искусством, то есть слегка картавым выговором передала несколько смешных сцен, где главным действующим лицом был дядюшка.
Вообще домик был устроен с
большим вкусом и был тем,
что называется полная чаша.
Обед кончился очень весело; но когда были поданы бутылки с лафитом и шамбертеном, Привалов отказался наотрез,
что больше не будет пить вина.
У нее была отличная коляска, пара порядочных рысаков, возможность ездить по магазинам и модисткам сколько душе угодно —
чего же ей
больше желать!
Досифея подала самовар и радостно замычала, когда Привалов заговорил с ней. Объяснив при помощи знаков,
что седой старик с
большой бородой сердится, она нахмурила брови и даже погрозила кулаком на половину Василия Назарыча. Марья Степановна весело смеялась и сквозь слезы говорила...
Этой практической девушке
больше всего нравилось то,
что в их доме появился наконец настоящий мужчина со всеми признаками жениха.
И, странная вещь, после своего визита к maman, которая, конечно, с истинно светским тактом открыла глаза недоумевавшей дочери, Антонида Ивановна как будто почувствовала
большее уважение к мужу, потому
что и в ее жизни явился хоть какой-нибудь интерес.
— Эти комнаты открываются раз или два в год, — объяснял Ляховский. — Приходится давать иногда в них бал… Не поверите, одних свеч выходит
больше,
чем на сто рублей!
Привалов настолько был утомлен всем,
что приходилось ему слышать и видеть в это утро,
что не обращал
больше внимания на комнаты, мимо которых приходилось идти.
О странностях Ляховского, о его страшной скупости ходили тысячи всевозможных рассказов, и нужно сознаться,
что большею частью они были справедливы. Только, как часто бывает в таких случаях, люди из-за этой скупости и странностей не желают видеть того,
что их создало. Наживать для того, чтобы еще наживать, — сделалось той скорлупой, которая с каждым годом все толще и толще нарастала на нем и медленно хоронила под своей оболочкой живого человека.
— О-о-о… — стонет Ляховский, хватаясь обеими руками за голову. — Двадцать пять рублей, двадцать пять рублей… Да ведь столько денег чиновник не получает, чи-нов-ник!.. Понял ты это? Пятнадцать рублей, десять, восемь… вот сколько получает чиновник! А ведь он благородный, у него кокарда на фуражке, он должен содержать мать-старушку… А ты
что? Ну, посмотри на себя в зеркало: мужик, и
больше ничего… Надел порты да пояс — и дело с концом… Двадцать пять рублей… О-о-о!
Но Илья ленился потому,
что его избаловали, а Палька потому,
что ни на
что больше не был годен, ибо был холоп до мозга костей, и
больше ничего.
—
Что же, я только в своей стихии — не
больше того. «Пьян да умен — два угодья в нем…» Видишь, начинаю завираться. Ну, спой, голубчик.
— Мне Верета
больше нравится; знаете, в ней есть что-то такое нетронутое, как переход от вчерашней девочки к завтрашней барышне. Тогда пиши пропало все, потому
что начнется это жеманство да кривлянье. Пойдемте в гостиную, — прибавил он, подхватывая Привалова, по своей привычке, под руку.
— А вы знаете,
что большие мухи любят брать
большие куски?
— Очень редко… Ведь мама никогда не ездит туда, и нам приходится всегда тащить с собой папу. Знакомых мало, а потом приедешь домой, — мама дня три дуется и все вздыхает. Зимой у нас бывает бал… Только это совсем не то,
что у Ляховских. Я в прошлом году в первый раз была у них на балу, — весело, прелесть! А у нас
больше купцы бывают и только пьют…
У Марьи Степановны не было тайн от немой, и последняя иногда делилась ими с Лукой, хотя с
большой осторожностью, потому
что Лука иногда мог и сболтнуть лишнее, особенно под пьяную руку.
— И хорошо сделали, потому
что, вероятно, узнали бы не
больше того,
что уже слышали от мамы. Городские слухи о нашем разорении — правда… В подробностях я не могу объяснить вам настоящее положение дел, да и сам папа теперь едва ли знает все. Ясно только одно,
что мы разорены.
Положение богатой барышни дало почувствовать себя, и девушка готова была плакать от сознания,
что она в отцовском доме является красивой и дорогой безделушкой — не
больше.
Он старался забыть ее, старался не думать о ней, а между тем чувствовал,
что с каждым днем любит ее все
больше и
больше, любит с безумным отчаянием.
Мне думается,
что успех каждого начинания
больше всего зависит от органической подготовки всех действующих лиц.
Обрюзглое лицо, мешки под глазами, красный нос, мутный тупой взгляд
больших темных глаз и дрожавшие руки красноречиво свидетельствовали,
чем занималась пани Марина в своих пяти комнатах, где у Приваловых был устроен приют для какого-то беглого архиерея.
Мазурка продолжалась около часа; пары утомились, дамы выделывали па с утомленными лицами и тяжело переводили дух. Только одни поляки не чувствовали никакой усталости, а танцевали еще с
большим воодушевлением. Привалов в числе другой нетанцующей публики тоже любовался этим бешеным танцем и даже пожалел,
что сам не может принять участия в нем.
— Рабство… а если мне это нравится? Если это у меня в крови — органическая потребность в таком рабстве? Возьмите то, для
чего живет заурядное большинство: все это так жалко и точно выкроено по одной мерке. А стоит ли жить только для того, чтобы прожить, как все другие люди… Вот поэтому-то я и хочу именно рабства, потому
что всякая сила давит…
Больше: я хочу, чтобы меня презирали и… хоть немножечко любили…
Посещения гостиной Хины и клуба были делом только печальной необходимости, потому
что любовникам
больше деваться было некуда; половодовский дом представлял несравненно
больше удобств, но там грозила вечная опасность из каждого угла.
В конце письма стояла приписка,
что делом о Шатровских заводах заинтересовалась одна очень влиятельная особа, которая будет иметь
большое значение, когда дело пойдет в сенат.
Половодова теперь играла в опасную игру, и
чем больше представлялась опасность, тем сильнее она доставляла ей удовольствие.
Когда она с улыбкой поклонилась, Привалову показалось,
что он где-то видал это худенькое восковое лицо с тонким профилем и
большими темными глазами.
Обед был подан в номере, который заменял приемную и столовую. К обеду явились пани Марина и Давид. Привалов смутился за свой деревенский костюм и пожалел,
что согласился остаться обедать. Ляховская отнеслась к гостю с той бессодержательной светской любезностью, которая ничего не говорит. Чтобы попасть в тон этой дамы, Привалову пришлось собрать весь запас своих знаний
большого света. Эти трогательные усилия по возможности разделял доктор, и они вдвоем едва тащили на себе тяжесть светского ига.
Проект Зоси был встречен с
большим сочувствием, особенно доктором, потому
что в самом деле
чего же лучше:
чем бестолково толочься по курзалу, полезнее в тысячу раз получать все блага природы из первых рук.
— В том-то и дело,
что Альфонса Богданыча нет
больше, а есть Пуцилло-Маляхинский, который, как мертвый гриб, вырос на развалинах вашего богатства.
— Я не понимаю, Зося,
что у тебя за пристрастие к этому… невозможному человеку, чтобы не сказать
больше, — говорил иногда Привалов, пользуясь подвернувшейся минутой раздумья. — Это какая-то болезнь…
Ты, по-видимому,
больше занят своим, а не моим счастьем, и если
что делаешь якобы для меня, все это, в сущности, приятно
больше тебе.
Ляховский встретил известие о выходе Зоси замуж за Привалова с поразившим всех спокойствием, даже
больше, почти совсем безучастно. Старик только
что успел оправиться от своей болезни и бродил по водам при помощи костылей; болезнь сильно повлияла на его душевный склад и точно придавила в нем прежнюю энергию духа. Одним словом, в прежнем Ляховском чего-то недоставало.
— Знаете ли, Сергей Александрыч,
что вы у меня разом берете все? Нет, гораздо
больше, последнее, — как-то печально бормотал Ляховский, сидя в кресле. — Если бы мне сказали об этом месяц назад, я ни за
что не поверил бы. Извините за откровенность, но такая комбинация как-то совсем не входила в мои расчеты. Нужно быть отцом, и таким отцом, каким был для Зоси я, чтобы понять мой, может быть, несколько странный тон с вами… Да, да. Скажите только одно: действительно ли вы любите мою Зосю?
Но
чем больше проказил Шайтан, тем сильнее привязывалась к нему Зося.
Но
больше всего Зосе не нравилось в муже то,
что он положительно не умел себя держать в обществе — не в меру дичился незнакомых, или старался быть развязным,
что выходило натянуто, или просто молчал самым глупейшим образом.
— А Пуцилло-Маляхинский?.. Поверьте,
что я не умру, пока не сломлю его. Я систематически доконаю его, я буду следить по его пятам, как тень… Когда эта компания распадется, тогда, пожалуй, я не отвечаю за себя: мне будет нечего
больше делать, как только протянуть ноги. Я это замечал: больной человек, измученный, кажется, места в нем живого нет, а все скрипит да еще работает за десятерых, воз везет. А как отняли у него дело — и свалился, как сгнивший столб.
— А кто же
больше?.. Он… Непременно он. У меня положительных данных нет в руках, но я голову даю на отсечение,
что это его рук дело. Знаете, у нас, практиков, есть известный нюх. Я сначала не доверял этому немцу, а потом даже совсем забыл о нем, но теперь для меня вся картина ясна: немец погубил нас… Это будет получше Пуцилло-Маляхинского!.. Поверьте моей опытности.
—
Что вы на меня так смотрите? — с улыбкой спрашивала девушка, быстро поднимая на Привалова свои
большие темно-серые глаза. — Я вас встречала, кажется, в клубе…
— Э, батенька,
что поделаешь: ее не вернуть, а «Моисея» нужно было выправить, — добродушно ответил Веревкин и прибавил каким-то смущенным тоном: — А я вот
что скажу вам, голубчик… Сегодня я лез из кожи
больше для себя,
чем для «Моисея».
— Я вижу, Сергей Александрыч,
что вам трудно переменить прежний образ жизни, хотя вы стараетесь сдержать данное слово. Только не обижайтесь, я вам предложу маленький компромисс: пейте здесь… Я вам не буду давать
больше того,
чем следует.
Ну,
чего стоило Половодову купить всю эту опеку со всеми потрохами, когда он зацепил
больше трехсот тысяч в один год!
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без
больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу,
что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие
большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, —
больше ничего.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на
больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули —
больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.