Неточные совпадения
То есть, я говорю,
что нашему брату, хуторянину, высунуть нос из своего захолустья в
большой свет — батюшки мои!
— Э, как бы не так, посмотрела бы ты,
что там за парубок! Одна свитка
больше стоит,
чем твоя зеленая кофта и красные сапоги. А как сивуху важнодует!.. Черт меня возьми вместе с тобою, если я видел на веку своем, чтобы парубок духом вытянул полкварты не поморщившись.
Опасность придала духу нашему герою. Опамятовавшись немного, вскочил он на лежанку и полез оттуда осторожно на доски; а Хивря побежала без памяти к воротам, потому
что стук повторялся в них с
большею силою и нетерпением.
Бедность не бедность: потому
что тогда козаковал почти всякий и набирал в чужих землях немало добра; а
больше оттого,
что незачем было заводиться порядочною хатою.
Но то беда,
что у бедного Петруся всего-навсего была одна серая свитка, в которой было
больше дыр,
чем у иного жида в кармане злотых.
Эх, не доведи Господь возглашать мне
больше на крылосе аллилуйя, если бы, вот тут же, не расцеловал ее, несмотря на то
что седь пробирается по всему старому лесу, покрывающему мою макушку, и под боком моя старуха, как бельмо в глазу.
Петро подбросил, и,
что за чудо? — цветок не упал прямо, но долго казался огненным шариком посреди мрака и, словно лодка, плавал по воздуху; наконец потихоньку начал спускаться ниже и упал так далеко,
что едва приметна была звездочка, не
больше макового зерна.
«
Чего мне
больше ждать? — говорил сам с собою кузнец. — Она издевается надо мною. Ей я столько же дорог, как перержавевшая подкова. Но если ж так, не достанется, по крайней мере, другому посмеяться надо мною. Пусть только я наверное замечу, кто ей нравится более моего; я отучу…»
И дворянин нарочно для этого давал
большой крюк, прежде
чем достигал шинка, и называл это — заходить по дороге.
Притом шаровары, которые носил он, были так широки,
что, какой бы
большой ни сделал он шаг, ног было совершенно незаметно, и казалось — винокуренная кадь двигалась по улице.
Так же как и ее муж, она почти никогда не сидела дома и почти весь день пресмыкалась у кумушек и зажиточных старух, хвалила и ела с
большим аппетитом и дралась только по утрам с своим мужем, потому
что в это только время и видела его иногда.
— Я думаю, каждый, кто ни пройдет по улице в шубе, то и заседатель, то и заседатель! а те,
что катаются в таких чудных бричках со стеклами, те когда не городничие, то, верно, комиссары, а может, еще и
больше».
Черт в одну минуту похудел и сделался таким маленьким,
что без труда влез к нему в карман. А Вакула не успел оглянуться, как очутился перед
большим домом, вошел, сам не зная как, на лестницу, отворил дверь и подался немного назад от блеска, увидевши убранную комнату; но немного ободрился, узнавши тех самых запорожцев, которые проезжали через Диканьку, сидевших на шелковых диванах, поджав под себя намазанные дегтем сапоги, и куривших самый крепкий табак, называемый обыкновенно корешками.
— Тебя? — произнес запорожец с таким видом, с каким говорит дядька четырехлетнему своему воспитаннику, просящему посадить его на настоящую, на
большую лошадь. —
Что ты будешь там делать? Нет, не можно. — При этом на лице его выразилась значительная мина. — Мы, брат, будем с царицей толковать про свое.
— Встань! — сказала ласково государыня. — Если так тебе хочется иметь такие башмаки, то это нетрудно сделать. Принесите ему сей же час башмаки самые дорогие, с золотом! Право, мне очень нравится это простодушие! Вот вам, — продолжала государыня, устремив глаза на стоявшего подалее от других средних лет человека с полным, но несколько бледным лицом, которого скромный кафтан с
большими перламутровыми пуговицами, показывал,
что он не принадлежал к числу придворных, — предмет, достойный остроумного пера вашего!
Но впереди всех были дворяне и простые мужики с усами, с чубами, с толстыми шеями и только
что выбритыми подбородками, все
большею частию в кобеняках, из-под которых выказывалась белая, а у иных и синяя свитка.
Чуб выпучил глаза, когда вошел к нему кузнец, и не знал,
чему дивиться: тому ли,
что кузнец воскрес, тому ли,
что кузнец смел к нему прийти, или тому,
что он нарядился таким щеголем и запорожцем. Но еще
больше изумился он, когда Вакула развязал платок и положил перед ним новехонькую шапку и пояс, какого не видано было на селе, а сам повалился ему в ноги и проговорил умоляющим голосом...
Но еще
больше похвалил преосвященный Вакулу, когда узнал,
что он выдержал церковное покаяние и выкрасил даром весь левый крылос зеленою краскою с красными цветами.
Дивилися гости белому лицу пани Катерины, черным, как немецкий бархат, бровям, нарядной сукне и исподнице из голубого полутабенеку, сапогам с серебряными подковами; но еще
больше дивились тому,
что не приехал вместе с нею старый отец.
Непрошеное, незваное, явилось оно к нему в гости;
чем далее, выяснивалось
больше и вперило неподвижные очи.
— А то
что такое? — допрашивал собравшийся народ старых людей, указывая на далеко мерещившиеся на небе и
больше похожие на облака серые и белые верхи.
А иуда Петро чтобы не мог подняться из земли, чтобы рвался грызть и себе, но грыз бы самого себя, а кости его росли бы,
чем дальше,
больше, чтобы чрез то еще сильнее становилась его боль.
Было уже ему без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех правил арифметики принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби. Но, увидевши,
что чем дальше в лес, тем
больше дров, и получивши известие,
что батюшка приказал долго жить, пробыл еще два года и, с согласия матушки, вступил потом в П*** пехотный полк.
П*** пехотный полк был совсем не такого сорта, к какому принадлежат многие пехотные полки; и, несмотря на то,
что он
большею частию стоял по деревням, однако ж был на такой ноге,
что не уступал иным и кавалерийским.
— Вытребеньки! — воскликнул строгий допросчик. — Позвольте, милостивый государь, позвольте! — говорил он, подступая к нему и размахивая руками, как будто бы кто-нибудь его не допускал или он продирался сквозь толпу, и, приблизившись, принял Ивана Федоровича в объятия и облобызал сначала в правую, потом в левую и потом снова в правую щеку. Ивану Федоровичу очень понравилось это лобызание, потому
что губы его приняли
большие щеки незнакомца за мягкие подушки.
«Весьма с
большим характером Василиса Кашпоровна!» — говорили женихи, и были совершенно правы, потому
что Василиса Кашпоровна хоть кого умела сделать тише травы.
— Гм,
что это за индейка! — сказал вполголоса Иван Иванович с видом пренебрежения, оборотившись к своему соседу. — Такие ли должны быть индейки! Если бы вы увидели у меня индеек! Я вас уверяю,
что жиру в одной
больше,
чем в десятке таких, как эти. Верите ли, государь мой,
что даже противно смотреть, когда ходят они у меня по двору, так жирны!..
— А индейка со сливами была? — спросила тетушка, потому
что сама была
большая искусница приготовлять это блюдо.
Начал прищуривать глаза — место, кажись, не совсем незнакомое: сбоку лес, из-за леса торчал какой-то шест и виделся прочь далеко в небе.
Что за пропасть! да это голубятня,
что у попа в огороде! С другой стороны тоже что-то сереет; вгляделся: гумно волостного писаря. Вот куда затащила нечистая сила! Поколесивши кругом, наткнулся он на дорожку. Месяца не было; белое пятно мелькало вместо него сквозь тучу. «Быть завтра
большому ветру!» — подумал дед. Глядь, в стороне от дорожки на могилке вспыхнула свечка.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без
больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу,
что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие
большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, —
больше ничего.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на
больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули —
больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.