Неточные совпадения
— Вырешили ее вконец… Первого мая срок: всем она будет открыта. Кто
хочет, тот и работает. Конечно, нужно заявки сделать и протчее.
Я сам был в горном правлении и читал бумагу.
— Я-то и
хотел поговорить с тобой, Родион Потапыч, — заговорил Кишкин искательным тоном. — Дело, видишь, в чем.
Я ведь тогда на казенных ширфовках был, так одно местечко заприметил: Пронькина вышка называется. Хорошие знаки оказывались… Вот бы заявку там хлопотнуть!
— Шишка и есть: ни конца ни краю не найдешь. Одним словом, двухорловый!.. Туда же, золота
захотел!.. Ха-ха!.. Так
я ему и сказал, где оно спрятано. А у
меня есть местечко… Ох какое местечко, Яша!.. Гляди-ка, ведь это кабатчик Ермошка на своем виноходце закопачивает? Он… Ловко. В город погнал с краденым золотом…
— А ты выдела требуй, Яша, — советовал Мыльников. — Слава богу, своим умом пора жить…
Я бы так давно наплевал: сам большой — сам маленький, и знать ничего не
хочу. Вот каков Тарас Мыльников!
— Вот не угодно ли? — обратился к ним Карачунский, делая отчаянное усилие, чтобы не расхохотаться снова. — Парнишку
хочет сечь, а парнишке шестьдесят лет… Нет, дедушка, это не годится. А позови его сюда; может быть,
я вас помирю как-нибудь.
— А главная причина — донял он
меня Кедровской дачей, — закончил Родион Потапыч свою повесть. — В старатели
хочет идти с зятишкой да с Кишкиным.
— Вот
я и
хотел рассказать все по порядку, Степан Романыч, потому как Кишкин
меня в свидетели
хочет выставить… Забегал он ко
мне как-то на Фотьянку и все выпытывал про старое, а
я догадался, что он неспроста, и ничего ему не сказал. Увертлив пес.
— Да уж четвертые сутки… Вот
я и
хотел попросить тебя, Степан Романыч, яви ты божецкую милость, вороти девку… Парня ежели не
хотел отодрать, ну, бог с тобой, а девку вороти. Служил
я на промыслах верой и правдой шестьдесят лет, заслужил же хоть что-нибудь? Цепному псу и то косточку бросают…
— Татьяну
я не проклинал,
хотя она и вышла из моей воли, — оправдывался старик, — зато и расхлебывает теперь горе…
— Золото
хотят искать… Эх, бить-то их некому, баушка!.. А
я вот что тебе скажу, Лукерья: погоди малость,
я оболокусь да провожу тебя до Краюхина увала. Мутит
меня дома-то, а на вольном воздухе, может, обойдусь…
— И любезное дело, — согласилась баушка, подмигивая Устинье Марковне. — Одной-то
мне, пожалуй, и опасливо по нонешнему времю ездить, а сегодня еще воскресенье… Пируют у вас на Балчуговском, страсть пируют. Восетта еду
я также на вершной, а навстречу
мне ваши балчуговские парни идут. Совсем молодые, а пьяненькие… Увидали
меня, озорники, и давай галиться: «Тпру, баушка!..» Ну,
я их нагайкой, а они
меня обозвали что ни есть хуже, да еще с седла
хотели стащить…
— Уж этот уцелеет… Повесить его мало… Теперь у него с Ермошкой-кабатчиком такая дружба завелась — водой не разольешь. Рука руку моет… А что на Фотьянке делается: совсем сбесился народ. С Балчуговского все на Фотьянку кинулись… Смута такая пошла, что не слушай, теплая хороминка. И этот Кишкин тут впутался, и Ястребов наезжал раза три… Живым мясом
хотят разорвать Кедровскую-то дачу. Гляжу
я на них и дивлюсь про себя: вот до чего привел Господь дожить. Не глядели бы глаза.
— Вот что, Акинфий Назарыч, золото-то ты свое уж оставь, — обрезала баушка Лукерья. —
Захотел Феню повидать? Так и говори… Прямое дерево ветру не боится.
Я ее сейчас позову.
— Не
хочу! — отрезал Ястребов. — Вы в моей заявке столбы-то ставите… Вот
я вас и уважу…
— Сапоги со скрипом завел, пуховую шляпу — так петухом и расхаживает.
Я как-то была, так он на
меня, мамынька, и глядеть не
хочет. А с баушкой Лукерьей у них из-за денег дело до драки доходит: та себе тянет, а Петр Васильич себе. Фенька, конечно, круглая дура, потому что все им отдает…
—
Я тебе, сомустителю, зенки выцарапаю! — ругала Яшу сестрица Анна. — Сам-то с голоду подохнешь, да и нас уморить
хочешь…
— Разоритель! погубитель!.. По миру всех пустил!.. — причитала Анна, стараясь вырваться из державших ее рук. — Жива не
хочу быть, ежели сейчас же не воротишься домой!.. Куда
я с ребятами-то денусь?.. Ох, головушка моя спобедная!..
— Да
я вас, проклятущих, и видеть-то не
хочу, не то что пить с вами! — ругалась любезная сестрица и даже плюнула на Мыльникова.
— Не бойся, не трону, — ответил Кожин, выпрямляясь в седле. — Степан Романыч, а
я с Фотьянки… Ездил к подлецу Кишкину: на мои деньги открыл россыпь, а теперь и знать не
хочет. Это как же?..
— Посмотреть приехал на тебя, чудо-юдо, — пошутил секретарь милостиво. — Разбогател, так и
меня знать не
хочешь.
— Да не унести его совсем, потому к полу он привинчен…
Я как-то мела в конторе и
хотела передвинуть, а сундук точно пришит…
— Упыхается… Главная причина, что здря все делает. Конечно, вашего брата, хищников, не за что похвалить, а суди на волка — суди и по волку. Все пить-есть
хотят, а добыча-то невелика. Удивительное это дело, как
я погляжу. Жалились раньше, что работ нет, делянками притесняют, ну, открылась Кедровская дача, — кажется, места невпроворот. Так? А все народ беднится, все в лохмотьях ходят…
— Ишь чего
захотел, старый пес… Да за такие слова
я тебя и в дом к себе пущать не буду. Охальничать-то не пристало тебе…
— Окся ужо до тебя доберется, Петр Васильич… Она и то обещает рассчитаться с тобой мелкими. «Это, — грит, — он, кривой черт, настроил тебя». То-то дура…
Я и боялся к тебе подойти все время: пожалуй, как раз вцепится… Ей бы только в башку попало. Тебя да Марью
хочет руками задавить.
— А так навернулся… До сумерек сидел и все с баушкой разговаривал.
Я с Петрунькой на завалинке все сидела: боялась ему на глаза попасть. А тут Петрунька спать
захотел…
Я его в сенки потихоньку и свела. Укладываю, а в оконце — отдушника у нас махонькая в стене проделана, — в оконце-то и вижу, как через огород человек крадется. И вижу, несет он в руках бурак берестяной и прямо к задней избе, да из бурака на стенку и плещет. Испугалась
я,
хотела крикнуть, а гляжу: это дядя Петр Васильич… ей-богу, тетя, он!..
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы только рыбки!
Я не иначе
хочу, чтоб наш дом был первый в столице и чтоб у
меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти и нужно бы только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза и нюхает.)Ах, как хорошо!
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста, —
я не
хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто
хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то
я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально, и почему ж сторожу и не завесть его? только, знаете, в таком месте неприлично…
Я и прежде
хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как
хотите,
я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.