Неточные совпадения
— Да!.. —
уже со слезами в голосе повторял Кишкин. — Да… Легко это говорить: перестань!.. А никто
не спросит, как мне живется… да. Может, я кулаком слезы-то вытираю, а другие радуются…
Тех же горных инженеров взять: свои дома имеют, на рысаках катаются, а я вот на своих на двоих вышагиваю. А отчего, Родион Потапыч? Воровать я вовремя
не умел… да.
— Да так…
Не любит она, шахта, когда здря про нее начнут говорить.
Уж я замечал… Вот когда приезжают посмотреть работы, да особливо который гость похвалит, — нет
того хуже.
— Пустой человек, — коротко решил Зыков. — Ничего из
того не будет, да и дело прошлое… Тоже и в живых немного
уж осталось, кто после воли на казну робил. На Фотьянке найдутся двое-трое, да в Балчуговском десяток.
— Да
уж четвертые сутки… Вот я и хотел попросить тебя, Степан Романыч, яви ты божецкую милость, вороти девку… Парня ежели
не хотел отодрать, ну, бог с тобой, а девку вороти. Служил я на промыслах верой и правдой шестьдесят лет, заслужил же хоть что-нибудь? Цепному псу и
то косточку бросают…
А покойничек Антон Лазарич,
не тем будь помянут, больно
уж погонный был старичок до девок.
Детей у них
не было, и Ермошка мечтал, когда умрет жена, завестись настоящей семьей и имел
уже на примете Феню Зыкову. Так рассчитывал Ермошка, но
не так вышло. Когда Ермошка узнал, как ушла Феня из дому убегом,
то развел только руками и проговорил...
Дело в
том, что преступников сначала вели, привязав к прикладу солдатского ружья, и когда они
не могли идти — везли на тележке и здесь
уже добивали окончательно.
— Отроду
не пивал,
не знаю, чем она и пахнет, а теперь
уж поздно начинать… Ну так, своячинушка, направляй ты нашу заблудящую девку, как тебе бог на душу положит, а там, может, и сочтемся. Что тебе понадобится,
то и сделаю. А теперь, значит, прощай…
—
Не ври
уж в глаза-то, а
то еще как раз подавишься…
Последнее появление Яши сопровождалось большой неприятностью. Забунтовала, к общему удивлению, безответная Анна. Она заметила, что Яша
уже не в первый раз все о чем-то шептался с Прокопием, и заподозрила его в дурных замыслах: как раз сомустит смирного мужика и уведет за собой в лес. Долго ли до греха? И
то весь народ точно белены объелся…
— Ах, андел ты мой, да ведь
то другие, а я
не чужой человек, — с нахальством объяснял Мыльников. —
Уж я бы постарался для тебя.
У Мыльникова сложился в голове набор любимых слов, которые он пускал в оборот кстати и некстати: «конпания», «руководствовать», «модель» и т. д. Он любил поговорить по-хорошему с хорошим человеком и обижался всякой невежливостью вроде
той, какую позволила себе любезная сестрица Анна Родионовна. Зачем же было плевать прямо в морду? Это
уж даже совсем
не модель, особенно в хорошей конпании…
—
Не заглядывайся больно-то, Марьюшка, а
то после тосковать будешь, — пошутил Петр Васильич. — Парень чистяк,
уж это что говорить!
Результатом этой сцены было
то, что враги очутились на суде у Карачунского. Родион Потапыч
не бывал в господском доме с
того времени, как поселилась в нем Феня, а теперь пришел, потому что давно
уже про себя похоронил любимую дочь.
— Рассуди нас, Степан Романыч, — спокойно заявил старик. —
Уж на что лют был покойничек Иван Герасимыч Оников, живых людей в гроб вгонял, а и
тот не смел такие слова выражать… Неужто теперь хуже каторжного положенья? Да и дело мое правое, Степан Романыч…
Уж я поблажки, кажется,
не даю рабочим, а только зачем дразнить их напрасно.
Результатом этого было
то, что Ястребов был арестован в
ту же ночь. Произведенным обыском было обнаружено
не записанное в книге золото, а таковое считается по закону хищничеством. Это была месть Петра Васильича, который сделал донос. Впрочем, Ястребов судился
уже несколько раз и отнесся довольно равнодушно к своему аресту.
— И
то сделает… Подсылала
уж ко мне, — тихо проговорил Матюшка, оглядываясь. — А только мне она, Марья-то, совсем
не надобна, окромя
того, чтобы вызнать, где ключи прячет Шишка… Каждый день, слышь, на новом месте. Потом Марья же сказывала мне, что он теперь зачастил больше к баушке Лукерье и Наташку сватает.
— Да все
то же, Матюшка… Давно
не видались, а пришел — и сказать нечего. Я
уж за упокой собиралась тебя поминать… Жена у тебя, сказывают, на
тех порах, так об ней заботишься?..
Она
уже слышала стороной, что отец
не совсем тверд в разуме и,
того гляди, всем имуществом завладеет Анна.
Неточные совпадения
Ей-ей!
не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь
не шевельнулась; //
Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней //
Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и
не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И
не из их ли
уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Конечно,
не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут
уже; // За ним строй рюмок
узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
А
тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, //
Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных
уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —