Неточные совпадения
Меня поражало
уже то, что я
не мог в нем открыть страсти ни к еде, ни к вину, ни к охоте, ни к курским соловьям, ни к голубям, страдающим падучей болезнью, ни к русской литературе, ни к иноходцам, ни к венгеркам, ни к карточной и биллиардной игре, ни к танцевальным вечерам, ни к поездкам в губернские и столичные города, ни к бумажным фабрикам и свеклосахарным заводам, ни к раскрашенным беседкам, ни к чаю, ни к доведенным до разврата пристяжным, ни даже к толстым кучерам, подпоясанным под самыми мышками, к
тем великолепным кучерам, у которых, бог знает почему, от каждого движения шеи глаза косятся и лезут вон…
До сих пор я все еще
не терял надежды сыскать дорогу домой; но тут я окончательно удостоверился в
том, что заблудился совершенно, и,
уже нисколько
не стараясь узнавать окрестные места, почти совсем потонувшие во мгле, пошел себе прямо, по звездам — наудалую…
— Поздно узнал, — отвечал старик. — Да что! кому как на роду написано.
Не жилец был плотник Мартын,
не жилец на земле:
уж это так. Нет,
уж какому человеку
не жить на земле,
того и солнышко
не греет, как другого, и хлебушек
тому не впрок, — словно что его отзывает… Да; упокой Господь его душу!
В
тот день я и без
того уже поохотиться
не мог и потому скрепя сердце покорился своей участи.
Софронов сын, трехаршинный староста, по всем признакам человек весьма глупый, также пошел за нами, да еще присоединился к нам земский Федосеич, отставной солдат с огромными усами и престранным выражением лица: точно он весьма давно
тому назад чему-то необыкновенно удивился да с
тех пор
уж и
не пришел в себя.
Софрон выслушивал барскую речь со вниманием, иногда возражал, но
уже не величал Аркадия Павлыча ни отцом, ни милостивцем и все напирал на
то, что земли-де у них маловато, прикупить бы
не мешало.
— Экста! Барину-то что за нужда! недоимок
не бывает, так ему что? Да, поди ты, — прибавил он после небольшого молчания, — пожалуйся. Нет, он тебя… да, поди-ка… Нет
уж, он тебя вот как,
того…
— Еще божитесь! Да
уж коли на
то пошло, скажите: ну,
не боитесь вы Бога! Ну, за что вы бедной девке жить
не даете? Что вам надобно от нее?
Правда, некогда правильные и теперь еще приятные черты лица его немного изменились, щеки повисли, частые морщины лучеобразно расположились около глаз, иных зубов
уже нет, как сказал Саади, по уверению Пушкина; русые волосы, по крайней мере все
те, которые остались в целости, превратились в лиловые благодаря составу, купленному на Роменской конной ярмарке у жида, выдававшего себя за армянина; но Вячеслав Илларионович выступает бойко, смеется звонко, позвякивает шпорами, крутит усы, наконец называет себя старым кавалеристом, между
тем как известно, что настоящие старики сами никогда
не называют себя стариками.
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их
не жаловал, больно
не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета: коли отец вор,
то и сын вор;
уж там как хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты отдавал и так рассовывал — кой-куды; да
не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
Лет восемь
тому назад он на каждом шагу говорил: «Мое вам почитание, покорнейше благодарствую», и тогдашние его покровители всякий раз помирали со смеху и заставляли его повторять «мое почитание»; потом он стал употреблять довольно сложное выражение: «Нет,
уж это вы
того, кескесэ, — это вышло выходит», и с
тем же блистательным успехом; года два спустя придумал новую прибаутку: «
Не ву горяче па, человек Божий, обшит бараньей кожей» и т. д.
Сердцем его тоже Господь наделил добрейшим: плакал он и восторгался легко; сверх
того пылал бескорыстной страстью к искусству, и
уж подлинно бескорыстной, потому что именно в искусстве г. Беневоленский, коли правду сказать, решительно ничего
не смыслил.
И между
тем ни одной попойки на сорок верст кругом
не обходилось без
того, чтобы его долговязая фигура
не вертелась тут же между гостями, — так
уж к нему привыкли и переносили его присутствие как неизбежное зло.
Яковом, видимо, овладевало упоение: он
уже не робел, он отдавался весь своему счастью; голос его
не трепетал более — он дрожал, но
той едва заметной внутренней дрожью страсти, которая стрелой вонзается в душу слушателя, и беспрестанно крепчал, твердел и расширялся.
Был у меня щенок от нее, отличный щенок, и в Москву везти хотел, да приятель выпросил вместе с ружьем; говорит: в Москве тебе, брат, будет
не до
того; там
уж пойдет совсем, брат, другое.
— Может быть, — продолжал рассказчик, — вы осудите меня за
то, что я так сильно привязался к девушке из низкого сословия: я и
не намерен себя,
то есть, оправдывать… так
уж оно пришлось!..
Внутренность рощи, влажной от дождя, беспрестанно изменялась, смотря по
тому, светило ли солнце, или закрывалось облаком; она
то озарялась вся, словно вдруг в ней все улыбнулось: тонкие стволы
не слишком частых берез внезапно принимали нежный отблеск белого шелка, лежавшие на земле мелкие листья вдруг пестрели и загорались червонным золотом, а красивые стебли высоких кудрявых папоротников,
уже окрашенных в свой осенний цвет, подобный цвету переспелого винограда, так и сквозили, бесконечно путаясь и пересекаясь перед глазами;
то вдруг опять все кругом слегка синело: яркие краски мгновенно гасли, березы стояли все белые, без блеску, белые, как только что выпавший снег, до которого еще
не коснулся холодно играющий луч зимнего солнца; и украдкой, лукаво, начинал сеяться и шептать по лесу мельчайший дождь.
— Однако, — прибавил он, подумав немного, — я, кажется, обещал вам рассказать, каким образом я женился. Слушайте же. Во-первых, доложу вам, что жены моей
уже более на свете
не имеется, во-вторых… а во-вторых, я вижу, что мне придется рассказать вам мою молодость, а
то вы ничего
не поймете… Ведь вам
не хочется спать?
С другой стороны, я
уже давно замечал, что почти все мои соседи, молодые и старые, запуганные сначала моей ученостию, заграничной поездкой и прочими удобствами моего воспитания,
не только успели совершенно ко мне привыкнуть, но даже начали обращаться со мной
не то грубовато,
не то с кондачка,
не дослушивали моих рассуждений и, говоря со мной,
уже «слово-ерика» более
не употребляли.
С
того самого дня они
уже более
не расставались. (Деревня Бесселендеевка отстояла всего на восемь верст от Бессонова.) Неограниченная благодарность Недопюскина скоро перешла в подобострастное благоговение. Слабый, мягкий и
не совсем чистый Тихон склонялся во прах перед безбоязненным и бескорыстным Пантелеем. «Легкое ли дело! — думал он иногда про себя, — с губернатором говорит, прямо в глаза ему смотрит… вот
те Христос, так и смотрит!»
Чертопханов взобрался было на крыльцо, но круто повернул на каблуках и, подбежав к жиду, крепко стиснул ему руку.
Тот наклонился и губы
уже протянул, но Чертопханов отскочил назад и, промолвив вполголоса: «Никому
не сказывай!» — исчез за дверью.
Примется Чертопханов расписывать своего Малек-Аделя — откуда речи берутся! А
уж как он его холил и лелеял! Шерсть на нем отливала серебром — да
не старым, а новым, что с темным глянцем; повести по ней ладонью —
тот же бархат! Седло, чепрачок, уздечка — вся как есть сбруя до
того была ладно пригнана, в порядке, вычищена — бери карандаш и рисуй! Чертопханов — чего больше? — сам собственноручно и челку заплетал своему любимцу, и гриву и хвост мыл пивом, и даже копыта
не раз мазью смазывал…
В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к окну и курил трубку из длинного чубука; а Перфишка стоял на пороге двери, заложив руки за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о
том, как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку,
уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера,
не вытерпел и бежал от него; как на пятый день,
уже собираясь уехать, он в последний раз пошел по рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, — увидал Малек-Аделя!
Напрасно Чертопханов старался унять расходившуюся желчь; напрасно он пытался уверить себя, что эта… лошадь хотя и
не Малек-Адель, однако все же… добра и может много лет прослужить ему: он тут же с яростью отталкивал от себя прочь эту мысль, точно в ней заключалось новое оскорбление для тогоМалек-Аделя, перед которым он
уж и без
того считал себя виноватым…
Уже не ожесточение испытывал он, а
ту особенную одеревенелость чувства, которая, говорят, овладевает человеком перед совершением преступления.
Непромокаемые плащики,
не говоря
уже о
том, что мешали стрелять, пропускали воду самым бесстыдным образом; а под деревьями точно, на первых порах, как будто и
не капало, но потом вдруг накопившаяся в листве влага прорывалась, каждая ветка обдавала нас, как из дождевой трубы, холодная струйка забиралась под галстух и текла вдоль спинного хребта…
— А беда такая стряслась! Да вы
не побрезгуйте, барин,
не погнушайтесь несчастием моим, — сядьте вон на кадушечку, поближе, а
то вам меня
не слышно будет… вишь я какая голосистая стала!.. Ну,
уж и рада же я, что увидала вас! Как это вы в Алексеевку попали?
— С самого
того случая, — продолжала Лукерья, — стала я сохнуть, чахнуть; чернота на меня нашла; трудно мне стало ходить, а там
уже — полно и ногами владеть; ни стоять, ни сидеть
не могу; все бы лежала.
— А
то еще видела я сон, — начала она снова, — а быть может, это было мне видение — я
уж и
не знаю.
Я
не мог себе дать отчета, почему в этот раз я, сначала
не разделявший подозрений Филофея, вдруг получил убеждение, что следом за нами ехали точно недобрые люди… Ничего нового
не услыхал я:
те же бубенцы,
тот же стук ненагруженной телеги,
то же посвистывание,
тот же смутный гам… Но я теперь
уже не сомневался. Филофей
не мог ошибиться!
А между
тем наступает ночь; за двадцать шагов
уже не видно; собаки едва белеют во мраке.