Неточные совпадения
Из сторожки выглянула кудластая голова, посмотрела удивленно на Кишкина и
не торопясь
ответила...
— Милости просим, —
ответил Зыков,
не особенно дружелюбно оглядывая нежданного гостя. — Куда поволокся спозаранку? Садись, так гость будешь…
—
Не нашего ума дело, вот и весь сказ, — сурово
ответил старик, шагая по размятому грязному снегу. — Без нас найдутся охотники до твоего золота… Ступай к Ермошке.
— Скоро вода тронется, Андрон Евстратыч, так
не больно страшно, —
ответил Матюшка. — Сказывают, Кедровская дача на волю выходит… Вот делай заявку, а я местечко тебе укажу.
— Молоко на губах
не обсохло учить-то меня, —
ответил Кишкин. —
Не сказывай, а спрашивай…
— Давненько я здесь
не бывал… — задумчиво
ответил Кишкин, поглядывая на румяного сидельца. — Каково торгуешь, Фрол?
— Мы с добром приехали, баушка Маремьяна, —
отвечал Мыльников, размахивая рукой. — Одним словом, сродственники…
Не съедим сестрицу Федосью Родивоновну.
— И поговорим, и даже очень поговорим, — уверенно
ответил Акинфий Назарыч. —
Не первая Федосья Родионовна и
не последняя.
— Чему быть, того
не миновать! — весело
ответил Акинфий Назарыч. — Ну пошумит старик, покажет пыль — и весь тут…
Не всякое лыко в строку. Мало ли наши кержанки за православных убегом идут? Тут, брат, силой ничего
не поделаешь.
Не те времена, Яков Родионыч. Рассудите вы сами…
— А ты
не больно, родитель, тово… — дерзко
ответил Яша.
— Что же, мы всегда готовы помириться… — бойко
ответил Кожин, встряхивая напомаженными волосами. — Только из этого ничего
не выйдет: Степан Романыч карактерный старик, ни в какой ступе
не утолчешь…
— А уж что Бог даст, — решительно
ответил Кожин. — По моему рассуждению так, что, конечно, старику обидно, а судом дело
не поправишь… Утихомирится, даст Бог.
— Глаза бы
не глядели, — с грустью
отвечал Родион Потапыч, шагая по середине улицы рядом с лошадью. — Охальники… И нет хуже, как эти понедельники. Глаза бы
не глядели, как работнички-то наши выйдут завтра на работу… Как мухи травленые ползают. Рыло опухнет, глаза затекут… тьфу!..
Обыкновенно, там, в Расее-то, и слыхом
не слыхали, что такое есть каторга, а только словом-то пугали: «Вот приведут в Сибирь на каторгу, так там узнаете…» И у меня сердце екнуло, когда завиделся завод, а все-таки я потихоньку
отвечаю Марфе Тимофеевне: «Погляди, глупая, вон церковь-то…
— Обыкновенно, ты
ответишь, — сказал Лучок. — Ты жалованья-то пятьдесят целковых получаешь, ну, значит, кругом и будешь виноват… А с меня за двадцать-то целковых
не много возьмешь.
— Неможется, Антон Лазарич, — сурово
отвечал Зыков, стараясь
не глядеть на каторжного насильника.
— Благодетель, на тебя стараемся! —
отвечали пьяные голоса. — Мимо тебя ложки в рот
не пронесешь… Все у тебя как говядина в горшке.
— Рылом еще
не вышел… —
отвечал Кишкин торжественно.
—
Не те времена, Никита Яковлич, — подобострастно
отвечал Ермошка, чувствовавший к Ястребову безграничное уважение.
— Такая уж уродилась, мамынька, —
отвечала Окся,
не разгибаясь от работы. — Вся тут…
— Нет, дашь… — так же коротко
ответил Кишкин и ухмыльнулся. — В некоторое время еще могу пригодиться.
Не пошел бы я к тебе, кабы
не моя сила. Давно бы мне так-то догадаться…
— А ты проходи своей дорогой, Никита Яковлич, —
ответил Петр Васильич с важностью. — Дураки мы про себя, а ты, умный,
не ввязывайся.
— Угорел я, Фролушка, сызнова-то жить, —
отвечал Кривушок. — На что мне новую избу, коли и жить-то мне осталось, может, без году неделю… С собой
не возьмешь. А касаемо одежи, так оно и совсем
не пристало: всю жисть проходил в заплатах…
— Годом
не упомню, ваше высокоблагородие, а только еще до воли это самое дело было, —
ответил без запинки Зыков.
— Да ты
не путляй, Шишка! — разразился неожиданно Родион Потапыч, встряхнув своей большой головой. — Разве я к вашему конторскому делу причастен? Ведь ты сидел в конторе тогда да писал, ты и
отвечай…
— Это уж мое дело, —
ответил следователь, продолжая писать. — Господин Зыков, так вы
не желаете
отвечать на мой вопрос?
— Я Кожина
не боюсь, — спокойно
ответил Карачунский. — И даже готов объясниться с ним.
— Нет,
не могу… — еще решительнее
ответил Карачунский, повернулся в дверях и ушел.
— Сдвиг дала жила, — так же спокойно
ответил Родион Потапыч. — Некуда ей деваться…
Не иголка.
— Родиону Потапычу сорок одно с кисточкой… — весело
ответила голова Тараса из ямы. — Аль завидно стало?
Не бойсь, твоего золота
не возьму… Разделимся как-нибудь.
— Наш, поди, балчуговский, без тебя знаю… — смело
отвечала Марья, за словом в карман
не лазившая вообще. — Почитай, в суседях с Петром Семенычем жили…
—
Не корыстное дело, —
ответил за всех Турка.
— Разнемогся совсем, братцы… — слабым голосом
ответил хитрый старик. — Уж бросим это болото да выедем на Фотьянку. После Ястребова еще никто ничего
не находил… А тебе, Акинфий Назарыч, деньги я ворочу сполна. Будь без сумления…
Что было
отвечать на такие змеиные слова? Баушка Лукерья молча принесла свое серебро, пересчитала его раз десять и даже прослезилась, отдавая сокровище искусителю. Пока Кишкин рассовывал деньги по карманам, она старалась
не смотреть на него, а отвернулась к окошку.
— А так, голубь мой сизокрылый…
Не чужие, слава богу, сочтемся, — бессовестно
ответил Мыльников, лукаво подмигивая. — Сестрице Марье Родивоновне поклончик скажи от меня… Я, брат, свою родню вот как соблюдаю. Приди ко мне на жилку сейчас сам Карачунский: милости просим — хошь к вороту вставай, хошь на отпорку. А в дудку
не пущу, потому как
не желаю обидеть Оксю. Вот каков есть человек Тарас Мыльников… А сестрицу Марью Родивоновну уважаю на особицу за ее развертной карахтер.
Окся
не только добывала «пустяк» и «жилку», но сама крепила шахту и вообще
отвечала за настоящего ортового рабочего.
—
Не бойся,
не трону, —
ответил Кожин, выпрямляясь в седле. — Степан Романыч, а я с Фотьянки… Ездил к подлецу Кишкину: на мои деньги открыл россыпь, а теперь и знать
не хочет. Это как же?..
Убьет жену Кожин — сам и
ответит, а пока жена в живности — никого это
не касаемо, потому муж, хоша и сводный.
Картина была ужасная. И прокурорский надзор, и полиция видали всякие виды, а тут все отступили в ужасе. Несчастная женщина, провисевшая в ремнях трое суток, находилась в полусознательном состоянии и ничего
не могла
отвечать. Ее прямо отправили в городскую больницу. Кожин присутствовал при всем и оставался безучастным.
Кожин только посмотрел на него остановившимися страшными глазами и улыбнулся. У него по странной ассоциации идей мелькнула в голове мысль: почему он
не убил Карачунского, когда встрел его ночью на дороге, — все равно бы отвечать-то. Произошла раздирательная сцена, когда Кожина повели в город для предварительного заключения. Старуху Маремьяну едва оттащили от него.
— Умякнет, —
отвечал старый штейгер. —
Не больно велик в перьях-то.
— Весь
не могу… — глухо
отвечал Петр Васильич.
— Было и это… — сумрачно
ответил Матюшка, а потом рассмеялся. — Моя-то Оксюха ведь учуяла, что я около Марьи обихаживаю, и тоже на дыбы. Да ведь какую прыть оказала: чуть-чуть
не зашибла меня. Вот как расстервенилась, окаянная!.. Ну, я ее поучил малым делом, а она ночью-то на Богоданку как стрелит, да прямо к Семенычу… Тот на дыбы, Марью сейчас избил, а меня пообещал застрелить, как только я нос покажу на Богоданку.
Голова Матюшки сделала отрицательное движение, а его могучее громадное тело отодвинулось от змея-искусителя. Землянка почти зашевелилась. «Ну нет, брат, я на это
не согласен», — без слов
ответила голова Матюшки новым, еще более энергичным движением. Петр Васильич тяжело дышал. Он сейчас ненавидел этого дурака Матюшку всей душой. Так бы и ударил его по пустой башке чем попадя…
— Точно так, вашескородие, —
отвечал староста. — Кругом золото, а в середке бедность… Все от компании зависит: ежели б объявили старательские работы, оно все же передышка…
Не настоящее дело, а из-за хлеба на воду робили.