Неточные совпадения
— А дело есть, Родион Потапыч. И немаленькое дельце.
Да… А ты тут старателей зоришь? За ними, за подлецами,
только не посмотри…
—
Да ты что испугался-то? — смеялся Кишкин. — Ведь не под суд отдаю тебя, а
только в свидетели…
— Неужто правда, андел мой? А? Ах, божже мой…
да, кажется,
только бы вот дыхануть одинова дали, а то ведь эта наша конпания — могила. Заживо все помираем… Ах, друг ты мой, какое ты словечко выговорил! Сам, говоришь, и бумагу читал? Правильная совсем бумага? С орлом?..
Да недалеко ходить, вот покойничек, родитель Александра Иваныча, — старик указал глазами на Оникова, — Иван Герасимыч, бывало,
только еще выезжает вот из этого самого дома на работы, а уж на Фотьянке все знают…
Но что поделаешь, когда и тут приходилось
только сводить концы с концами, потому что компания требовала
только дивидендов и больше ничего знать не хотела,
да и главная сила Балчуговских промыслов заключалась не в жильном золоте, а в россыпном.
Да что
только было тогда, теперь даже и вспоминать как-то странно, точно все это во сне привиделось.
Тогда, между прочим, спасся
только чудом Кишкин, замешанный в этом деле: какой-нибудь один час — и он улетел бы в Восточную Сибирь,
да еще прошел бы насквозь всю «зеленую улицу».
— Ишь, как воронье, облепили кабак! — злорадствовал Ермошка. —
Только и конпания… Тут ходи
да оглядывайся.
Да и на эту рабочую силу был плохой расчет, потому что и эти отбросы ждали
только первого мая.
Старуха сдалась, потому что на Фотьянке деньги стоили дорого. Ястребов действительно дал пятнадцать рублей в месяц
да еще сказал, что будет жить
только наездом. Приехал Ястребов на тройке в своем тарантасе и произвел на всю Фотьянку большое впечатление, точно этим приездом открывалась в истории кондового варнацкого гнезда новая эра. Держал себя Ястребов настоящим барином и сыпал деньгами направо и налево.
—
Да прямо он ничего не сказал, а
только этак махнул рукою на Мутяшку…
— Все я знаю, други мои милые, — заговорил Ястребов, хлопая Петра Васильича по плечу. — Бабьи бредни и запуки, а вы и верите… Я еще пораньше про свинью-то слышал, посмеялся —
только и всего. Не положил — не ищи… А у тебя, Петр Васильич, свинья-то золотая дома будет, ежели с умом… Напрасно ты ввязался в эту свою конпанию: ничего не выйдет, окромя того, что время убьете
да прохарчитесь…
В партии Кишкина находился и Яша Малый, но он и здесь был таким же безответным, как у себя дома. Простые рабочие его в грош не ставили, а Кишкин относился свысока. Матюшка дружил
только со старым Туркой
да со своими фотьянскими. У них были и свои разговоры. Соберутся около огонька своей артелькой и толкуют.
Всего больше боялся Зыков, что Оников привезет из города барынь, а из них выищется какая-нибудь вертоголовая и полезет в шахту: тогда все дело хоть брось. А что может быть другое на уме у Оникова, который
только ест
да пьет?.. И Карачунский любопытен до женского полу,
только у него все шито и крыто.
Родион Потапыч, к общему удивлению, на такие разумные речи
только усмехался. Поговорят
да перестанут…
—
Да ведь дело-то верное, Илья Федотыч!.. Вот
только бы теплушку-казарму поставить… Вернее смерти. На золотник вышли бы [На золотник выйти — найти золотоносный пласт с содержанием золота в 100 пудах песку 1 золотник. (Примеч. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)].
—
Только товар портишь, шваль! — ругался Петр Васильич. — Что добыл, то и стравил конпании ни за грош… По полтора рубля за золотник получаешь. Ах, дурак Мыльников… Руки бы тебе по локоть отрубить… утопить… дурак, дурак! Нашел жилку и молчал бы, а то растворил хайло: «Жилку обыскал!»
Да не дурак ли?.. Язык тебе, подлому, отрезать…
—
Да как же: под носом Мыльникову жилу отдали… Какой же это порядок? Теперь в народе
только и разговору что про мыльниковскую жилу. Галдят по кабакам, ко мне пристают… Проходу не стало. А главное, обидно уж очень. На смех поднимают.
Все разбрелись куда глаза глядят, а в зыковском доме оставались
только сама Устинья Марковна с Анной
да рябятишками.
— Ах ты!..
Да я тебе выцарапаю бесстыжие-то глаза!.. Всех
только сомущаешь, пустая башка!.. Пропьете жилку, а потом куда Прокопий-то?
Соседи поднимали Мыльникова на смех, но он
только посмеивался: хороший хозяин сначала кнут
да узду покупает, а потом уж лошадь заводит.
Но Петр Васильич не ограничился этой неудачной попыткой. Махнув рукой на самого Мыльникова, он обратил внимание на его сотрудников. Яшка Малый был ближе других,
да глуп, Прокопий, пожалуй, и поумнее,
да трус —
только телята его не лижут… Оставался один Семеныч, который был чужим человеком. Петр Васильич зазвал его как-то в воскресенье к себе, велел Марье поставить самовар, купил наливки и завел тихие любовные речи.
— Что ты, миленький, какие у меня деньги?
Да двух-то сотельных я отродясь не видывала! На похороны себе берегу две красненьких —
только и всего…
С Петром Васильичем вообще что-то сделалось, и он просто бросался на людей, как чумной бык. С баушкой у них шли постоянные ссоры, и они старались не встречаться. И с Марьей у баушки все шло «на перекосых», — зубастая
да хитрая оказалась Марья, не то что Феня, и даже помаленьку стала забирать верх в доме. Делалось это само собой, незаметно, так что баушка Лукерья
только дивилась, что ей самой приходится слушаться Марьи.
Расчеты на Кедровскую дачу оправдались вполовину: летние работы помазали
только по губам, а зимой там оставался один прииск Ягодный
да небольшие шурфовки.
— Рассуди нас, Степан Романыч, — спокойно заявил старик. — Уж на что лют был покойничек Иван Герасимыч Оников, живых людей в гроб вгонял, а и тот не смел такие слова выражать… Неужто теперь хуже каторжного положенья?
Да и дело мое правое, Степан Романыч… Уж я поблажки, кажется, не даю рабочим, а
только зачем дразнить их напрасно.
Карачунский на последнюю не обратил никакого внимания, а письмо узнал по адресу: такими прямыми буквами писали
только старинные повытчики
да знаменитый горный секретарь Илья Федотыч.
Семеныч вообще держал себя на особицу и мало «якшил» [Якшить (от татарского слова «якши» — «
да») — поддакивать, дружить. (Примеч. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] с остальными родственниками. Впрочем, это продолжалось
только до тех пор, пока Мыльников не сообразил о тайных делах Семеныча с сестрицей Марьей и, немедленно приобщив к лику своих родственников, перестал платить исправно.
— Ах, Марья Родивоновна: бойка,
да речиста,
да увертлива… Быть, видно, по-твоему.
Только умей ухаживать за стариком… по-настоящему. Нарочно горенку для тебя налажу: сиди в ней канарейкой. Вот
только парень-то… ну,
да это твое девичье дело. Уластила старика, егоза…
—
Да мы сами пойдем и разнесем по бревнышку все кержацкое гнездо! — кричали голоса. — Православные так не сделают никогда… Случалось, и убивали баб, а
только не распинали живьем.
— Была пустая, когда Кишкин работал… А чем она хуже Богоданки?.. Одна Мутяшка-то, а Кишкин
только чуть ковырнул.
Да и тебе ближе знать это самое дело. Места нетронутого еще много осталось…
— Баушка,
да ведь у дедушки и Анна с ребятишками, и Татьяна тоже. А мне ничего не надо:
только Петрунька бы со мной.
—
Да уж, речистая баба: точно стреляет словами-то.
Только и ты, Матюшка, дурак, ежели разобрать: Марья свое толмит, а ты ей свое. Этакому мужику
да не обломать бабенки?.. Семеныч-то у машины ходит, а ты ходил бы около Марьи… Поломается для порядку, а потом вся чужая и сделается: известная бабья вера.
— Было и это… — сумрачно ответил Матюшка, а потом рассмеялся. — Моя-то Оксюха ведь учуяла, что я около Марьи обихаживаю, и тоже на дыбы.
Да ведь какую прыть оказала: чуть-чуть не зашибла меня. Вот как расстервенилась, окаянная!.. Ну, я ее поучил малым делом, а она ночью-то на Богоданку как стрелит,
да прямо к Семенычу… Тот на дыбы, Марью сейчас избил, а меня пообещал застрелить, как
только я нос покажу на Богоданку.
— Окся ужо до тебя доберется, Петр Васильич… Она и то обещает рассчитаться с тобой мелкими. «Это, — грит, — он, кривой черт, настроил тебя». То-то дура… Я и боялся к тебе подойти все время: пожалуй, как раз вцепится… Ей бы
только в башку попало. Тебя
да Марью хочет руками задавить.
— А ты напрасно, баушка, острамила своего Петра Васильича, — вступился Родион Потапыч. — Поучить следовало, это верно, а
только опять не на людях… В сам-то деле, мужику теперь ни взад ни вперед ходу нет. За рукомесло за его похвалить тоже нельзя,
да ведь все вы тут ополоумели и последнего ума решились… Нет, не ладно. Хоть бы со мной посоветовались: вместе бы и поучили.
Действительно, горел дом Петра Васильича, занявшийся с задней избы. Громадное пламя так и пожирало старую стройку из кондового леса,
только треск стоял, точно кто зубами отдирал бревна. Вся Фотьянка была уже на месте действия. Крик, гвалт, суматоха — и никакой помощи. У волостного правления стояли четыре бочки и пожарная машина, но бочки рассохлись, а у машины не могли найти кишки.
Да и бесполезно было: слишком уж сильно занялся пожар, и все равно сгорит дотла весь дом.
— А ведь оно тово, действительно, Марья Родивоновна, статья подходящая… ей-богу!.. Так уж вы тово, не оставьте нас своею милостью… Ужо подарочек привезу.
Только вот Дарья бы померла, а там живой рукой все оборудуем. Федосья-то Родивоновна в город переехала… Я как-то ее встретил. Бледная такая стала
да худенькая…
Старик молча торжествовал свою победу: Рублиха не обманула, хотя и стоила страшно дорого.
Да, он показал, какое золото в Ульяновом кряже старые штейгеры открывают… Вот
только голубчик Степан Романыч не дожил.