Неточные совпадения
— Ах, это, верно, Авдотьюшка;
да, у сестры прекрасная комната; сестра моя — это не из барышей отдает, она недавно овдовела, так
только чтобы не в пустой квартире жить. Вам будет прекрасно: там тишина невозмутимая. Скучно, может быть?
Богомольная
только, ну
да что же вам до этого?
Поверите или нет, я даже не мог злиться. Я был так ошеломлен откровенностью Постельникова, что не
только не обругал его, но даже не нашел в ответ ему ни одного слова!
Да немного времени осталось мне и для разговоров, потому что в то время, как я не мешал Постельникову покрывать поцелуями мои щеки, он махнул у меня за плечами своему денщику, и по этому мановению в комнату явились два солдата и от него же взяли меня под арест.
—
Да ты, шут этакий, — пристает, — пойми
только, куда мы теперь пойдем, какие мы антраша теперь станем выкидывать!
«
Да, — думаю себе, — знаю я: ты до дна маслян,
только тобой подавишься», и говорю...
—
Да так, не хочу,
да и
только…
Ну, думаю себе, этакой кипучей деятельности нигде, ни в какой другой стране, на обоих полушариях нет. В целую неделю человек один
только раз имеет десять минут свободного времени,
да выходит, что и тех нет!.. Уж этого приятеля, бог с ним, лучше не беспокоить.
— Какое там освежение: в литературе идет
только одно бездарное науськиванье на немцев
да на поляков. У нас совсем теперь перевелись хорошие писатели.
— Постоянные нелады: еще шесть дней в неделю ничего, и туда и сюда,
только промеж собою ничего не говорят
да отворачиваются; а уж в воскресенье непременно и карамболь.
—
Да ничего, — отвечает отец Иван, — мы между собой стараемся, чтобы ладно…
только вот отец Маркел у нас… коллега очень щекотисты…
— Напрасно, — отвечает. — Ведь все же равно, вы меня звали,
только не за тем, за чем следовало; а по службе звать никакой обиды для меня нет. Назвался груздем — полезай в кузов;
да и сам бы рад скорее с плеч свалить эту пустую консультацию. Не знаю, что вам угодно от меня узнать, но знаю, что решительно ничего не знаю о том, что можно сделать для учреждения врачебной части в селениях.
—
Да зачем же ему нужно умирать с медицинскою помощью? — вопросил лекарь. — Разве ему от этого легче будет или дешевле? Пустяки-с все это! Поколику я медик и могу оказать человеку услугу, чтоб он при моем содействии умер с медицинскою помощью, то ручаюсь вам, что от этого мужику будет нимало не легче, а
только гораздо хлопотнее и убыточнее.
— А оттого, — отвечает, — что мужик не вы, он не пойдет к лекарю, пока ему
только кажется, что он нездоров. Это делают жиды
да дворяне, эти охотники пачкаться, а мужик человек степенный и солидный, он рассказами это про свои болезни докучать не любит, и от лекаря прячется, и со смоком дожидается, пока смерть придет, а тогда уж любит, чтоб ему не мешали умирать и даже готов за это деньги платить.
«Пей, — говорю, — скорее! выпей
только, и сейчас выздоровеешь». Где же там? и слушать не хочет, «помираю»,
да и кончено.
— Толкнитесь, — говорит, — к смотрителю уездного училища: он здесь девкам с лица веснушки сводит и зубы заговаривает, также и от лихорадки какие-то записки дает; и к протопопу можете зайти, он по лечебнику Каменецкого лечит. У него в самом деле врачебной практики даже больше, чем у меня: я
только мертвых режу,
да и то не поспеваю; вот и теперь сейчас надо ехать.
— Нет, к ней не ходите: ее в деревни не берут; она
только офицерам, которые стоят с полком, деньги под залог дает
да скворцов учит говорить и продает их купцам. Вот становой у нас был Васильев, тот, может быть, и мог бы вам что-нибудь сказать, он в душевных болезнях подавал утешение, умел уговаривать терпеть, — но и его, на ваше несчастие, вчерашний день взяли и увезли в губернский город.
Это было ужасное дело: вынь
да положь, чтобы в селах были школы открыты, а мужики, что им ни говори,
только затылки чешут.
«Извольте, говорю, Василий Иванович, если дело идет о решительности, я берусь за это дело, и школы вам будут, но
только уж смотрите, Василий Иванович!» — «Что, спрашивает, такое?» — «А чтобы мои руки были развязаны, чтоб я был свободен, чтобы мне никто не препятствовал действовать самостоятельно!» Им было круто, он и согласился, говорит: «Господи!
да Бог тебе в помощь, Ильюша, что хочешь с ними делай,
только действуй!» Я человек аккуратный, вперед обо всем условился: «смотрите же, говорю, чур-чура: я ведь разойдусь, могу и против земства ударить, так вы и там меня не предайте».
Прежде всего не узнаю того самого города, который был мне столь памятен по моим в нем страданиям. Архитектурное обозрение и костоколотная мостовая те же, что и были, но смущает меня нестерпимо какой-то необъяснимый цвет всего сущего. То, бывало, все дома были белые
да желтые, а у купцов водились с этакими голубыми и желтыми отворотцами, словно лацканы на уланском мундире, — была настоящая житейская пестрота; а теперь, гляжу,
только один неопределенный цвет, которому нет и названия.
А я и сам алгебру-то позабыл и не знаю, правда или неправда, что плюс на плюс дает минус;
да ничего: женщин математикой
только жигани, — они страсть этой штуки боятся.
— Экое веретено, экая скотина!.. Такой мерзавец, то ни приедет новый человек, он всегда ходит, всех смущает. Мстит все нам. Ну,
да погоди он себе: он нынче, говорят, стал ночами по заборам мелом всякие пасквили на губернатора и на меня сочинять; дай срок, пусть его
только на этой обличительной литературе изловят, уж я ему голову сорву.
— Нечего, — говорю, — плевать: он комичен немножко, а все-таки он русский человек, и пока вы его не дразнили, как собаку, он жил, служил и дело делал. А он, видно, врет-врет,
да и правду скажет, что в вас русского-то
только и есть, что квас
да буженина.
С поляком ведь, главное, не надо
только церемониться и антимонии разводить; верен он — не кори его ничем, а если нашел у него порох в фортепиано, — как я у одного своего приятеля отыскал… тут же положил его на фортепиано
да велел казакам хорошенько нагайками выпороть, а потом опять обедать его зазвал — и ничего.
—
Да таким образом, что они там своими умами
да званиями разочтут, а мы им такую глупость удерем, что они
только рты разинут. Где по их, по-ученому, нам бы надо быть, там нас никого не будет, а где нас не потребуется, там мы все и явимся, и поколотим, и опять в Берлин Дергальского губернатора посадим. Как
только дипломатия отойдет в сторону, так мы сейчас и поколотим. А то дипломаты!.. сидят и смотрятся, как нарциссы, в свою чернильницу, а боевые генералы плесенью обрастают и с голоду пухнут.
— Какое же поумнеть? Мыла, разумеется, уж не ест; а пока сидел у меня — все пальцами нос себе чистил. Из ничего ведь, батюшка,
только Бог свет создал,
да и это нынешние ученые у него оспаривают. Нет-с; сей Калатузов
только помудренел. Спрашиваю его, что, как его дела идут?
—
Да, Господи помилуй: ничего они особенного не говорили, а
только один говорит: «Оставим в конверте»; а другой говорит: «Нет, это нехорошо: он прочтет, надумается и откажется. Нет, а мы его сразу, неожиданно накроем!»
— Пей,
да пей, друг мой, — пристает. — Наше ведь
только сегодня, а завтра не наше;
да все для храбрости еще
да еще…
— Отцы мои небесные!
да что же это за наказание такое? — вопросил я, возведя глаза мои к милосердному небу. — Ко мне-то что же за дело? Я-то что же такое сочинил?.. Меня
только всю мою жизнь ругают и уже давно доказали и мою отсталость, и неспособность, и даже мою литературную… бесчестность…
Да, так, так: нечего конфузиться — именно бесчестность. Гриша, — говорю, — голубчик мой: поищи там на полках хороших газет, где меня ругают, вынеси этим господам и скажи, что они не туда попали.