Неточные совпадения
— А
вот ты, — говорит, — не горячись, а сядь да имей терпение выслушать, так
я тебе и расскажу.
— Ну да, — говорит, — Филимоша, да,
ты прав; между четырех глаз
я от
тебя не скрою: это
я сообщил, что у
тебя есть запрещенная книжка. Приношу
тебе, голубчик, в этом пять миллионов извинений, но так как иначе делать было нечего…
Ты,
я думаю, ведь сам заметил, что
я последние дни повеся нос ходил…
Я ведь службы мог лишиться, а вчера
мне приходилось хоть
вот как, — и Постельников выразительно черкнул себя рукой по горлу и бросился
меня целовать.
«Ах
ты, ракалья этакая! — подумал
я, — еще он сомневается… „если он чем-нибудь
меня обидел“! Да и зачем он очутился здесь и говеет как раз в той же церкви, где и
я?.. А впрочем, думаю: по-христиански
я его простил и довольно; больше ничего не хочу про него ни знать, ни ведать». Но вот-с причастился
я, а Постельников опять предо
мною в новом мундире с жирными эполетами и поздравляет
меня с принятием Святых Таин.
— Прекрасно, — говорит, —
вот и это прекрасно! Извини
меня, что
я смеюсь, но это для начала очень хорошо: «не с деньгами жить, а с добрыми людьми»! Это черт знает как хорошо,
ты так и комиссии… как они к
тебе приедут свидетельствовать… Это скоро сделается.
Я извещу, что
ты не того…
— Нет, не требуют, но ведь хочется же на виду быть… Это доходит нынче даже до цинизма, да и нельзя иначе… иначе
ты закиснешь; а между тем за всем за этим своею службою заниматься некогда.
Вот видишь, у
меня шестнадцать разных книг; все это казначейские книги по разным ученым и благотворительным обществам… Выбирают в казначеи, и иду… и служу… Все дело-то на грош, а его нужно вписать, записать, перечесть, выписать в расходы, и все сам веду.
Сдали в короли.
Я вышел королем, сынишку — виноват, ваше преосвященство, сынишку тоже для сего диспута с собою посадил, — его в принцы вывел, а жену в мужики.
Вот, говорю, твое место; а племянницу солдатом оставил, — а это, мол,
тебе и есть твоя настоящая должность.
«А
вот поди же! — говорит. — Как мы с
тобой онамедни за углом стояли, он после того целую ночь
меня мучил: говори, пристает, жена, как дьякон
тебе говорил: чем можно попа Ивана изнять?»
«А! — говорит, —
вот когда
я тебя поймал! Что
ты тут выводишь?»
«
Вот как
я тебя благодарю за твое послушание!
— Ну, как знаешь; только послушай же
меня: повремени, не докучай никому и не серьезничай. Самое главное — не серьезничай, а то, брат… надоешь всем так, — извини, — тогда и
я от
тебя отрекусь. Поживи, посмотри на нас: с кем тут серьезничать-то станешь? А
я меж тем губернаторше скажу, что способный человек приехал и в аппетит их введу на
тебя посмотреть, —
вот тогда
ты и поезжай.
— А что, — говорит, — братец, прав
я или нет?.. Да посмотри: то ли еще увидишь?
Ты вот изволь-ка завтра снаряжаться на большое представление.
Наслушавшись про
тебя, так и кивает локонами: «Василий Иванович, думали ли вы, говорит, когда-нибудь над тем… — она всегда думает над чем-нибудь, а не о чем — нибудь, — думали ли вы над тем, что если б очень способного человека соединить с очень способной женщиной, что бы от них могло произойти?»
Вот тут, извини,
я уж
тебе немножко подгадил:
я знаю, что ей все хочется иметь некрещеных детей, и чтоб непременно «от неизвестного», и чтоб одно чадо, сын, называлося «Труд», а другое, дочь — «Секора».
—
Ты, брат, — отвечает
мне Фортунатов, — если
тебе нравится эти сантиментальные рацеи разводить, так разводи их себе разводами с кем хочешь, вон хоть к жене моей ступай, она
тебя, кстати, морошкой угостит, — а
мне, любезный друг, уж все эти дураки надоели, и русские, и польские, и немецкие. По
мне хоть всех бы их в один костер, да подпалить лучинкою, так в ту же пору.
Вот не угодно ли получить бумаги ворошок — позаймись, Христа ради, — и с этим подает сверток.
«Так
вот, — думаю, — чем весь этот переполох объясняется! Бедный мой дядя: за что
ты гибнешь?» И с этим
я вдруг расхрабрился, кричу: «человек, чаю нам!»
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —